О таких просьбах я прошу его достаточно часто, отчего Ник уже не удивляется и даже не интересуется подробностями по типу: «А для чего тебе это?», что я очень ценю. Он не лезет туда, куда не надо; не сует свой нос туда, где ему не место и не расспрашивает о том, что его никоим образом не касается. За это я ему уже отдал должное, сказав о том, что он всегда может обратиться ко мне с какой-то своей просьбой или проблемой, которую я постараюсь решить.
— Когда? — уточняет настолько эта просьба срочна.
— Чем раньше, тем лучше. — даю понять, что затягивать с этим не стоит.
— Что мне ему сказать? — задаёт обыденный вопрос.
Думать над этим мне не нужно. Отвечаю уже заранее подготовленным ответом, который я использую каждый раз, когда у меня спрашивают этот вопрос. И, к моему огромному счастью, он всегда прокатывает и в предложенной встрече мне никогда не отказывают.
— Скажи, что у меня есть некая информация, которую он точно захочет услышать, и некое предложение, которое он точно захочет принять.
— Будет сделано.
Ну что ж, малышка Брукс, пора вытягивать тебя из этого места. Уж слишком надолго ты здесь уже задержалась.
ЛЮБОВЬ
ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ:
POV Jessica Brooks:
Пальцы холодной мускулистой руки, принадлежащие явно мужскому полу, нежели женскому, сжимаются на моей шее уверенной и грубой хваткой всё сильнее и сильнее с каждой секундой, отчего такой нужный сейчас кислород прекращает поступать в клетки мозга. В результате этого начинается странная паника, вдобавок к которой на фоне всего этого вырисовывается и неуправляемая мною тревога, пожиравшая меня всё больше с каждой попыткой вздохнуть полной грудью; появляется чувство смятения, растерянности и самого настоящего что есть ужаса. Панического ужаса. Того самого ужаса, от которого подкашиваются коленки, пересыхает по рту и веет чуть ли не арктическим холодом по спине, вследствие чего по коже проносится табун пронзительных мурашек, а голос словно и вовсе пропадает. Это пугает. Пугает не только потому, что ты чувствуешь, что задыхаешься и подсознательно понимаешь, что твоей жизни сейчас реально что-то угрожает, а потому, что совсем не знаешь что сделать, чтобы эти самые пальцы разжались и отпустили тебя из столь крепкого захвата, давая облегченно вздохнуть и не бояться потерять сознание.
В такой момент в голову, как по какому-то закону подлости, не приходит ни один вариант, способный хоть как-то да помочь в такой трудно сложившейся ситуации как эта, которая вдобавок ещё и крайне опасна. Опасна тем, что я совершенно не знаю того, что мне может сделать человек в паре сантиметрах от меня. Как бы я не старалась, я всё же не могу предугадать ход его мыслей, не могу убедить его остановиться, спокойно обдумать всё и поговорить, прекратив при этом возможность совершить необдуманные и поспешные действия с его стороны. Да хотя бы просто сделать так, чтобы он разжал свою руку на моей шее и отошёл на метр, соблюдая безопасную, в первую очередь для меня, дистанцию. Но я не могу сделать ничего. Абсолютно ничего. Из-за этого ко всем испытываемым мною чувствам в данный момент прибавляется ещё и жалость. Жалость к самой себе. Жалость не потому что я оказалась в такой ситуации, как эта, совсем нет. Я чувствую себя жалкой только из-за того, потому что понимаю, что нахожусь я сейчас в такой сложной, запутанной и не самой приятной ситуации только из-за себя самой. Несмотря даже на то, что если бы каждый человек в мире узнал о всех тонкостях и подробностях этой самой ситуации, по типу того, почему этот парень так грубо обращается со мной и для чего, что я ему вообще такого сделала, то тот самый человек точно бы пожалел меня и сказал что-то в роде: «Ты не виновата. Это не твоя вина». И, возможно, это и есть та самая правда, которая видна всем, кроме меня самой, но только вот я сама верю исключительно в свои слова и в то, что я чувствую. А чувствую я, к сожалению, только лишь свою собственную вину и ничего другого больше.
Мне не помогает ничего. Совсем ничего. Я перепробовала уже множество вариантов, появившихся в моей голове как инстинкты самосохранения, но не один из них так и не помог мне. Его рука сжималась всё сильнее, приподнимая меня при этом настолько высоко, что я уже не доставала кончиками пальцев ног до пола, что пугало ещё сильнее, ведь я уже задыхалась, а он даже не шелохнулся, видя мои посиневшие губы и напуганные глаза. Казалось, что никакая, даже самая важная, причина не заставит его оставить меня в покое.