Я любила его. Любила всем своим сердцем и каждой клеточкой души. Я любила его настолько сильно, что не замечала ничего, кроме своей собственной любви к нему. Не замечала самого главного. Не замечала взаимной любви. Он словно специально надел на меня эти дурацкие розовые очки, которые искажали реальную его сущность, закрывали от меня все его недостатки, все его странности, плохие привычки и просто отвратительный характер, показывая только хорошее. А хорошего-то и не было. Он был отличным актёром, который мог сыграть абсолютно любую сцену настолько хорошо, что никто бы даже и не понял, что он на самом деле просто играет, просто врёт, ища в чем-то только свою собственную выгоду. И это было ему на руку. Всегда и везде. Он думал что я настолько глупа, что не пойму очевидного. Но я поняла. Конечно, не сразу, а спустя целых два года, но страшно совсем не это. Страшно то, что я ведь могла этого и не понять и терпеть всё это ещё очень-очень долго. Я даже не знаю, какой вариант хуже: этот или тот, который случился на самом деле? То, что я бы терпела все его издевательства или то, что именно из-за того, что я поняла все его махинации, я нахожусь в тюрьме?
— Ты сама виновата. — опять говорит ту заученную фразу, которую говорил каждый божий день по несколько раз и которая уже стала какой-то его привычкой, которую он говорил, как только его в чём-то обвиняли.
Он говорил это не потому, что пытался защититься и не потому, что просто не знал, что ответить на все мои крики, наезды и предъявы, а потому, что действительно так думал. У него всегда, абсолютно в любой ситуации, какой-бы она не была, виноват кто-то другой, а никак не он, даже если вина была действительно его. Он никогда не признает того, что виноват в чём-либо, потому что считал что это — удел слабых. Ни я, ни его друзья не понимали такую позицию, но тем не менее, спорить с ней не решались. А какой был бы смысл? Он бы просто ударил, унизил и растоптал в прах, сказав при этом такое дотошное: «Это твоя вина». И все это прекрасно понимали.
— Я виновата? — изумляюсь такой его наглости. — Ну конечно я, кто же ещё? — усмехаюсь. — Ты же святой! — драматично взмахиваю руками. — Ты же никогда ни в чём не виноват! — констатирую очевидным и мне и ему факт. — Виновата только я! — говорю так, как было за всё время наших отношений. — И это, конечно, не ты убил Логана, а я! — киваю головой, мысленно раздражаясь от всей этой ситуации. — Это не ты тогда обернул всё и всех против меня, совсем нет, чего уж это я! — прислоняю ладонь к груди и кланяюсь. — Но знаешь, — возвращаю туловище в привычное положение. — Ты не учёл одной очень важной детали... — говорю медленно, смотря ему в глаза и внимательно наблюдая за его реакцией после каждого моего слова, пытаясь не упустить ни одной его эмоции. — Ты ошибся, подумав, что выиграл в этой битве, — усмехаюсь. — Ошибся, думая, что я не буду с этим бороться, — намекаю ему о своих намерениях. — Ошибся, думая, что я просто смирюсь и действительно отсижу все эти девять лет за того, чего не совершала, — в открытую даю ему понять, что мириться с этим я не собираюсь. — Ошибся, когда подумал, что я сдалась. — широко улыбаюсь, видя его растерянное выражение лица. — Так к чему я это всё веду... — возвращаюсь к основной мысли столь длинной речи. — Ты ошибся, Энтони, ошибся. — удовлетворённо ухмыляюсь, видя, как он начинает злиться. — Я не оставлю всё это в покое и буду бороться, — говорю решительным тоном, давая ему понять, что сомневаться в моих словах не стоит. — Я добьюсь не только своей апелляции, но и того, чтобы тебя признали виновным в убийстве Логана Маккензи и посадили. — улыбаюсь всё шире и шире, видя, что он становится всё злее и злее. — А также добьюсь того, чтобы к убийству тебе добавили срок и за клевету тоже. — в очередной раз даю ему понять, что за все его ложные показания он тоже получит сполна. — Я не проиграю в этой битве, Энтони, даже и не надейся.