Ухмыльнувшись, Сталин сказал:
– Ну, думаю, особой нужды в этом нет. Ты тут за нас обоих говоришь много. И хорошо справляешься. Вот когда замолчишь, я тебе расскажу. А пока можешь дальше мне в любви объясняться. Уж очень это слушать приятно.
«Ну и ладно, – подумала я, вцепившись в него, как новорожденный лемур. – Все равно самое главное о себе ты мне уже там, в 1952 году, рассказал. Так что если тебе нравится меня вроде как в неведении держать, то пожалуйста». Потом я решила, что все-таки надо проинформировать его о печальных последствиях внешней политики СССР, и, сделав задумчивое лицо, произнесла:
– И про войну ты говорил. Она началась, как я и предсказывала…
Он прервал меня:
– Об этом я прочитаю. Что еще мы там обсудить успели?
Я засмеялась:
– Кое-что очень важное. Не скажу. Ты мне строго-настрого запретил.
Сталин удивленно посмотрел на меня:
– Не мог я тебе такого сказать. Что еще за шутки? Говори давай, что там произошло!
– Ох! – закатила я глаза. – Ты принуждаешь меня раскрыть государственную тайну. Но я не могу сопротивляться… Я признаюсь! Ты сказал, что в 1937 году меня любил. Вот.
Он взял со стола пачку «Герцеговины флор» и, достав папиросу, закурил:
– Да… Старый я там совсем стал в пятьдесят втором году. На лирику потянуло…
– Ты… Ты что, папиросы куришь? – поразилась я, глазам не веря.
– А что тебя удивляет?
– Но это… Это… Стереотип такой. Вроде как все знают, что ты трубку курил.
– Все?
– Да.
– Знают?
– Да.
– А они знают, что в 1937 году можно было по откровенно фальшивым документам в Кремль пройти? А что бы эти «все» тебе сказали, если бы услышали, что тебя с этими самыми документами ко мне в кабинет пропустили?
– Но ты же говорил, что это был твой приказ. Пускать всех, кто захочет пройти.
– Да, но он касался людей с более-менее нормальными бумагами. По крайней мере, я так думал. Но меня, как это тут часто у нас бывает, поняли несколько буквально. Это вообще был день всеобщего безумия. Сначала неразбериха с твоим приходом. Потом НКВД, куда я тебя не отправлял.
– А куда ты меня отправил? К профессору Ганнушкину на прием?
Он рассмеялся:
– Ганнушкин умер пять лет назад. А жаль. Я бы к нему сходил.
– Зачем? – не поняла я.
– Спросил бы у него, каким таким гипнозом ты на меня действуешь, что я веду себя непонятно как. Привычкам своим изменяю. С женщиной вопросы государственной важности обсуждаю. Думаю о тебе постоянно. Не было со мной такого никогда. Не свойственно это мне… – Он затушил папиросу и замолчал.
– Ты недоволен? – забеспокоилась я, чувствуя, что до конца не понимаю, к чему он клонит.
– Не знаю пока, доволен или нет. Вот прочитаю, что я там написал, и решу.
– Так, может, ты прямо сейчас это сделаешь?
Он выпутался из моих объятий, встал и, подойдя к столу, посмотрел на пачку листов:
– Это не так просто. Я там, в 1952-м, хорошо постарался. Теперь мне дня три потребуется, чтобы это расшифровать.
«Ага! – подумала я. – Значит, все-таки шифрограмма».
– Но это же так интересно! – всплеснула я руками. – Может, хоть немного попробуешь перевести? А?
Он посмотрел на меня с видом человека, привыкшего к тому, что живет на склоне действующего вулкана:
– Нет, ты поразительная женщина. Поразительная. Если вдуматься хорошенько в то, что тут у нас с тобой происходит, то уже никакой Ганнушкин не поможет. За окном ночь глубокая. А мы тут будем шифровками заниматься. Все! Скажи мне, когда ты утром уйдешь?
Я опять вспомнила про пьяную подставу Натаныча и подумала, что он вполне мог из вредности ограничить мое пребывание в прошлом и выставить таймер вместо максимума часа на три:
– Слушай… А я ведь не знаю. Вот честно, честно.
– Так!.. – Сталин сверкнул на меня взглядом. – Мало того, что я вынужден мириться с тем, что ты живешь в каком-то своем мире и не принадлежишь мне, насколько я бы этого хотел. Теперь еще я должен зависеть от ревности друга твоего ненормального!
– Но я…
– Хватит разговоров! Иди в комнату и спать ложись прямо в платье и с букетом в обнимку, раз не знаешь, когда тебя домой вернут. Придешь в Кремль послезавтра ровно в пять на два часа. И учти, если ты опоздаешь… Хоть на минуту! То горячо пожалеешь, что вообще на свет появилась.
– А ты что сейчас делать будешь? – расстроилась я от такого неожиданного поворота событий.
– Завещание свое читать. И думать, как мне с тобой дальше поступить. То ли народным комиссаром по развитию Советского Союза назначить. То ли расстрелять наконец, чтобы не мучиться…
Поняв, что разговор окончен, я тяжело вздохнула и ушла в спальню, где, как мне было велено, завалилась спать, прихватив с собой неизменные розы.
* * *