Эта новость только испортила его и без того плохое настроение:
– Я первый раз в таком положении! Вообще никак тебя оградить не могу. Даже деньгами тебе не в состоянии помочь! Что я тебе дам? Бумажки, которые из обращения скоро выйдут? Чушь! И кто за эту свадьбу платить будет? Как там это все у вас происходит?
– Да… – Я закусила губы. – У нас-то так рано теперь вообще мало кто женится. Это они вот влюбились до потери сознания год назад, а теперь вот так… Думаю, наверное, мне придется кредит в банке брать, а потом долго и упорно выплачивать. Но… Ты понимаешь… Я же всю жизнь мечтала, как буду гулять на свадьбе у сына. И что же, теперь не праздновать что ли?
Сталин закурил вторую папиросу:
– Все. Не переживай. Решим этот вопрос. Теперь давай о наших делах говорить. Иди в комнату и платье надень, которое на кровати лежит. Я хочу посмотреть, как ты в нем выглядеть будешь. А то через два дня нас вся страна в передовице «Правды» увидит.
Придя в спальню, я посмотрела на платье. Оно было сшито из огромного количества слоев прозрачного шифона какого-то необъяснимого нежного сливочно-кофейного цвета. Для французского кинематографа предвоенных лет оно выглядело очень даже неплохо, но для страны Советов, на мой взгляд, смотрелось как-то слишком шикарно. Облачившись и надев туфли, которые лежали рядом с кроватью, я вышла обратно:
– Ну как? Тебе нравится?
Он стал внимательно меня разглядывать. Заставил несколько раз повернуться. Пройтись из угла в угол. Потом еще раз посмотрел и сказал:
– Думаю, это подойдет. Только надо будет прическу тебе сделать современную. Хоть я и привык к твоей растрепанной моде 2010 года, но придется привести тебя в соответствие с нормами тридцать седьмого.
– А фата будет?
– Нет. Это пережиток.
– И то верно… – Я вспомнила, что уже давно не девочка, поэтому о фате было как-то неуместно думать и для моего времени тоже.
Он встал с дивана:
– Переоденься и приходи обратно. Надо кое-что обсудить. Свадьба – это хорошо, но и о делах забывать нельзя. Я тебя жду.
Аккуратно повесив свой исторический наряд на два стула, я снова надела его любимое платье и вернулась в гостиную.
Сталин сидел на диване, рассматривая какие-то бумаги:
– Так. У меня для тебя поручение есть.
Я удивленно села рядом:
– А что это?
– Думаю, можно назвать это списком литературы, – усмехнулся он. – Мне катастрофически не хватает знаний. И никто, даже самые современные специалисты не могут в этом помочь. Хуже всего то, что я не знаю, как правильно с точки зрения твоего 2010 года сформулировать некоторые вопросы. Поэтому я выразил их словами своего времени. Возьми. – Он протянул мне плотно исписанные страницы. – И постарайся, когда окажется дома, сначала все это внимательно прочитать, а потом достать где-нибудь книги, в которых есть хоть что-то похожее. Только пусть это будут серьезные труды, а не статьи, которые ты мне показывала раньше. Поняла?
– Да, – замерла я, держа в руках свое первое партийное задание. – Все сделаю. А когда мне прийти?
Он потянулся к столу и взял еще какую-то бумажку:
– Я тут прикидывал, как лучше рассчитать периоды твоего появления, чтобы ты вдруг не исчезла когда не следует. И получилось вот что. Через два дня придешь сюда утром в девять. За два с половиной часа тебя тут приведут в порядок, и мы поедем в ЗАГС. После этого вернемся на дачу, и ты отправишься к себе. То есть ты пробудешь здесь ровно пять часов. Попав в 2010 год, ты сразу прилетишь сюда в семь вечера, потому что в восемь у нас будет банкет в Кремле. Понятно, что уехать с него мы должны будем не позже четырех. Что будет дальше, я тебе скажу. А это возьми, чтобы не ничего не напутать.
Я аккуратно сложила листочек и положила его рядом со списком.
– А прибор? Ты вроде бы должен был мне его сегодня вернуть?
– Да, – Сталин встал и принес координатную гордость Натаныча. – Отдашь это твоему другу. Я его проинструктировал, что и когда с этим делать. – Он снова сел на диван. – У тебя есть вопросы?
– Нет, – помотала я головой.
– А у меня есть, – сказал он и внимательно посмотрел на меня: – Кем тебе приходится нарком путей сообщения?
Я опешила:
– Каганович? Что ты, что ты… – замахала я руками. – Никем, я тебя уверяю.
– Нет. Не Каганович. – В его голосе зазвучали неприятные ноты. – А Бакулин Алексей Венедиктович. Кто он?
Поняв, что совершенно забыла о своем двоюродном прадеде, которого расстреляли в 1939 году, я похолодела: