…А сегодня Гитлер напал на нас!
Я сижу в садике, грызу зеленоватые яблоки и думаю о том, что не случайно я заорал «ура!», узнав о войне. Фашисты надругались над нашим доверием. Сволочи они! Их надо проучить. Десант на Берлин, глубокий рейд танковой армады… Маршал Тимошенко на белом коне…
— Эй, хлопец! — послышался хриплый тенорок пенсионера Ермилыча. На левом рукаве его суконного пиджака алела повязка. — Нечего баклуши бить, иди клеить кресты на окнах.
— Кресты?
— Они самые. Помогай родителям. Приказ вышел. Как начнут бомбить — на стеклах бумажные кресты. И — порядок.
Насчет крестов я не очень-то понял. Но появлению Ермилыча обрадовался.
— Теперь посмотрим, кто из нас маменькин сынок, — сказал я злорадно. — Теперь поглядим.
Ермилыч не понял. Но уж я ему разъяснил все. С наслаждением разъяснил. Этот старикан звал меня маменькиным сынком, неженкой и еще почему-то треской вяленой: Вечно он твердил о гражданской войне, о том, что, мол, «в наше время, как сейчас помню…»— и всячески давал мне понять, что я недоросль.
Вредный старик. Сейчас он получит сполна.
— Ермилыч, — сказал я вкрадчиво, — я ухожу бить фашистов. Буду воевать, как вы в гражданскую. Что скажете?
Он побуравил меня въедливыми глазками, подправил мочалку, которую он выдавал за усы, буркнул:
— На вечерние сеансы дети в кино не допускаются и на войну тоже. Мобилизация, хлопчик, с девятьсот пятого года рождения до тыща девятьсот восемнадцатого.
— А я добровольцем.
Ермилыч с интересом посмотрел на меня, словно впервые увидел, хмыкнул, осклабился желтыми прокуренными зубами.
— Шустрый. Эк тебя разобрало! А кто тебе в армии штаны будет гладить?.. Дурень, чему радуешься? Все равно тебя не возьмут по малолетству.
— Возьмут.
— Пока возьмут, герману сто раз крышка будет.
От этих слов у меня екнуло под ложечкой. Ну и вредный старик! Хитрый. В самом деле, не год же мы будем воевать! Как мне самому это не пришло в голову? Ударят наши главные силы, бомбардировщики разнесут в щепки фашистские военные заводы — и конец! Эх, черт возьми! Положеньице. И Глеб с Вилькой где-то как назло.
Надо что-то предпринять.
— Загрустил, хлопчик? — Ермилыч сказал непривычно ласково, участливо. Должно быть, у меня был довольно глупый вид. — Не кручинься. Война, братец, это тебе не комар чихнул. Радоваться надо, что наши ее скорехонько придушат.
— А как же я?..
— Дитё ты дитё, — старик принялся скручивать «козью ножку». — В казаки-разбойники поиграть захотелось? То, что добровольцем хочешь, — добро. Стало быть, не такая уж ты треска вяленая, как я мыслил. Однако с кондачка в пекло лезть негоже. Воевать уметь надо. А то ведь, знаешь, парень, на войне ненароком и черепок потерять можно. Как сейчас помню, служил со мной в эскадроне парнишечка…
Ермилыч рассказывал про парнишку, но я плохо его слушал. В голове гвоздем засели слова: «Пока возьмут, герману сто раз крышка будет». Старик сердито пробурчал:
— Однако ты, парень, неслух. Сказал же тебе: иди матери помоги. Бумажки на окна клеить. Отец то на работу ушел. Одна мать мается. А к вечерку, как жарынь спадет, щель в саду миром рыть начнем — укрытие от бомб. Приказ вышел. Много нынче приказов разных — которые для пользы, а есть и просто так…
Я клеил на стекла бумажные ленты, а мама все вздыхала:
И зачем надо окна уродовать? Возни-то потом сколько! Все в клейстере. На неделю возни.
Тут ко мне прибежали, наконец, Глеб и Вилька: в глазах восторг, улыбка до ушей.,
— Война!.. Здорово, а?!
— Опомнились!.. Где вас черти носили? Глеб объяснил:
— Забыл, что ли? У меня сегодня утреннее представление. И потом Вильку на работу устраивал. Порядочек.
— В полчаса все сделалось, — подтвердил Вилька. — Раз, два — и в дамках. Разрешите представиться: Вилен Орлов, будущий… впрочем, насчет будущего… будущее покажет. — Оглянувшись, добавил, понизив голос, чтобы мама не услышала — Сперва на фокусника учиться предложили — из внимания к моей прежней специальности, но я — наотрез. Хватит с меня фокусов.
— Что про войну слышали?
— Так, краем уха, — Вилька небрежно махнул рукой. — Решили немчики схлопотать по морде…
Глеб перебил:
— Говорят, наши на Варшаву двинули…