Против обыкновения, папа, сразу же после митинга, пришел домой. После обеда долго вышагивал по столовой, шептался с мамой. Захотелось узнать, в чем дело. Папа замялся, потом объяснил. Мама поступает в швейную мастерскую, хочет шить белье для красноармейцев, а ему это не по вкусу — кто будет дома хозяйничать?
Первый раз в жизни стало стыдно за папу. В такое время думать о дурацком хозяйстве! Тоже мне старосветский помещик выискался. Я подумал о том, что, в сущности, ничего не знаю об отце. Неужели он эгоист? Нет, не может быть!.. И вдруг мне пришла на ум другая мысль: «Дело не в швейной мастерской. Они от меня что-то скрывают».
Так и не поняв, в чем дело, я возвратился на террасу. Вскоре к нам присоединился и папа. Он любил иногда поговорить с ребятами и, в общем, никогда не мешал. Папа рассказывал об империалистической войне, и опять у него выходило так, словно война — самая забавная штука на свете. Тяжелые снаряды он называл «чемоданами», немцев — колбасниками, об австрийцах отзывался пренебрежительно, мол, не вояки, а одно наказание. В доказательство папа вспомнил о фокстерьере Бомке, которого он поймал в брошенном австрийском окопе.
Удивительно это у него получилось. Мы представили себе такую картину: окоп, — а в Окопе мечется Бомка, ищет хозяина, австрийского офицера. А того и след простыл. Ничего себе вояка — родного пса бросил!
— Антон Васильевич, — спросил Павка, — а как насчет итальянцев?
Папа улыбнулся.
— На этот счет в наше время забавный анекдотец ходил. Решил бог создать в каждом государстве армию. Сказано — сделано. Создал. Стали армии сражаться. То одна победит, то другая. Вот только австрийской армии худо: с кем ни схватится — все ее громят. Отправились тогда австрийские генералы к богу, жалуются:. «Боже всемогущий, выручай. Бьют нашу армию все, кому не лень. Стыд и позор. Спаси ты ради бога честь австрийского мундира!» Почесал бог в затылке и отвечает: «Ладно, господа австрийские генералы, явлю вам божью милость. Ауфидерзейн…»
Мы силились понять, в чем соль анекдота. Наконец, Вилька не выдержал:
— Неясно, Антон Васильевич, при чем здесь австрийцы?
Папа расхохотался:
— Эх, вы!.. Бог сжалился над австрийскими горе-вояками и… создал итальянскую армию.
Честное слово, папа — свойский парень. Весело с ним. И никогда не читает нотаций. Только изредка шпильки подпускает, но он и со взрослыми такой, любит подшутить. Вот и Глебу сейчас чуточку досталось.
Глеб спросил папу:
— А какая армия самая сильная в мире?
— Все армии самые сильные в мире, — серьезно ответил папа.
Я заподозрил подвох, а Глеб напоролся.
— Все самые сильные?.. Антон Васильевич, это, извините, нелогично.
— Напротив, очень логично. Если бы существовали армии не самые сильные в мире, то исход сражения был бы заранее известен. А зачем, спрашивается, лезть воевать, коли знаешь, что тебе надают в хвост и в гриву?
Ошеломленный Глеб подумал, подумал и согласился: все вроде логично.
Тут уж папа расхохотался:
— Логично, говоришь?.. Ай да Глеб! Это же я тебе Анатоля Франса подсунул. Читал «Остров пингвинов»?.. Не читал. Великолепная сатира. На Гитлера, на Муссолини, на самураев, на всех…
— И на нас? — спросил Павка невинным тоном. — И у нас армия самая сильная в мире?
— Ишь ты какой ядовитый! И в самом деле. Много насчет непобедимости трубили. Но мы — совсем другое дело. Красная Армия — зарубите себе это на носу — сильнейшая.
— А отступает… Зачем отступает?
— Придет время, пойдет в наступление. Наша армия — это народ. А народ непобедим. Трудно нам придется, хлебнем горя… Но победим, это точно. — Папа помолчал, добавил тихо — Жаль мне вас, ребятки… Все я знаю. Знаю… на войну собрались — варенье, печенье запасаете, конфетки… Эх вы, сладкоежки…
— Мы не на войну! — нахально соврал Павка. — Мы так просто, на всякий случай… Война все-таки.
— Ладно-ладно, — папа закурил папиросу. Во тьме затеплился огненный кружочек. — Только без вранья. Не раззвоню, не бойтесь. Я ведь понимаю вас. Добрые ребята. Все понимаю. Одного не могу сказать: идите, ребята, одобряю. То есть, я хочу сказать, — одобряю ваш порыв… страшновато мне… за вас. Мальчишки вы, все вам нипочем, все на одной ножке… Вот Юрка, к примеру… Ослиное упрямство. Не пустить — назло сбежит. Так уж лучше по порыву сердца… Понимаю… Короче говоря, я ничего не знаю.
Он окончательно запутался, ткнул в пепельницу папиросу и, потянувшись, за второй, закончил сердито: