Вилька оживился.
— Товарищ майор, — воззрился он на него неугомонными своими глазами. — А в самом деле есть диверсанты или это треп один?
Майор вздохнул, и мы вдруг увидели, что он не такой уж молодой, как показался вначале.
— Если бы треп… Ладно, ребятки, как невинно пострадавшим, покажу кое-что. Посидите у меня пяток минут, а я выйду и дверь открою. Смотрите в оба.
Надул нас майор, хотя мы и таращили глаза изо всех сил. Ничего любопытного не увидели. Сперва прошел один в форме, потом еще двое, а перед ними молодая женщина, должно быть, машинистка. Вот и все.
Майор вернулся:
— Видели? Вилька разозлился:
— Видели, спасибо. Лучше уж картину Айвазовского посмотреть «Девятый вал».
Я благоразумно промолчал.
Майор рассмеялся, кивнул в мою сторону. — Ну, этот ваш приятель все проморгал… Что это у него веко дергается?.. Ах, контузило. Прошу извинить. Значит, ничегошеньки не видели? Машинистку? Вот он — враг! Не задержали бы ее — худо… Так-то вот. Однако вам пора, орлы. Счастливого пути.
Вышли мы из управления растерянные и притихшие. Павка ждал нас на углу. Он так и набросился на меня, стал доказывать, что я должен сидеть дома и не показывать на улицу носа. С такой немецкой физиономией обязательно нарвешься на неприятность: блондин, глаза серые, долговязый — вылитый фашист.
Это меня взорвало:
— У меня не немецкая физиономия, а славянская. А вот ты, Павка, и есть самый что ни на есть Ганс. Думаешь, если за шатена себя выдаешь, так и не Ганс? Ты скорее рыжий, чем шатен. И глаза… Молчал бы лучше. Вилька хохотал.
— Ты что? — не выдержал Павка.
— От радости, джентльмены! Если бы вы знали, как я перетрухал, когда нас задержали. Совсем забыл, что Вилен Орлов теперь трудовой элемент. Кутузки боялся.
Мы рассмеялись. Действительно, здорово хорошо вышло. И лишь флегматичный Глеб грыз ноготь и о чем-то сосредоточенно думал.
— Что ты, Глебик?
— Так, о той… машинистке думаю. Значит, фашисты — это не обязательно нож в зубах.
Мы рассказали Павке о «машинистке». Он всплеснул руками.
— И я ее видел… когда в машину сажали. Внимания не обратил, думал, спекулянтка какая.
Солнце веселилось по-довоенному. Правый берег Днепра поблескивал красноватыми крышами, высунувшимися из зеленого моря листвы. Детишки чертили «классы» и прыгали через веревочку.
Мирный солнечный день. Только вот почему по проспекту, сбиваясь с шага, идут колышущимся строем молодые ребята с котомками и чемоданчиками? Почему стекла в домах вымазаны мелом и синькой? И эти белые зловещие кресты на окнах! Они словно перечеркнули прошлую жизнь.
Из-за угла вывернулся пьяненький человек с вещмешком за плечами. В гимнастерке, шароварах, сапогах. Вроде военный, а лицо гражданское. Он показал нам марлевую куколку вместо пальцев и сплюнул:
— Отвоевался. В первый же день отгрызли. На Буге. Чудно даже, как жив остался. Смехота одна.
Не зная, что отвечать, мы молчали. Человек еще раз сплюнул:
— Ну что мне, значит, делать, а? Ни одного фашиста не кокнул. С какими глазами домой заявлюсь? Тятька у меня зверь-человек. Георгиевский кавалер. Медведь. Зачем я его осрамил, а?
Не дожидаясь ответа, он махнул своей куколкой и побрел к трамвайной остановке.
Радиорепродуктор передавал газетную заметку о танкистах Максимове и Приходько. Их легкий танк, попав в окружение, геройски громил врага. За дни боев танк прошел свыше тысячи километров. «Для смелых советских воинов, — заканчивалась заметка, — нет безвыходных положений».
Тысяча километров! Как же глубоко врезался враг. Почти вплотную подбирается война. Она уже свистит бомбами, нудит моторами «юнкерсов», злорадно показывает нам культи и марлевые куколки, прикидывается «машинисткой».
Мы вышли от майора не только растерянные. Мы стали чуточку взрослее.
Следующую ночь у нас не было дежурства. Договорились перед комендантским часом собраться у меня. Ребятам нравилось валяться на терраске — прохладно, весело и никто не мешает.
Мама испекла вкусный пирог. Земляничный! Мы ели и похваливали. Особенно распинался Вилька. Признаться, я раньше побаивался, что мне запретят с ним встречаться. Однако вышло все — лучше некуда. Маме Вилька понравился. И не мудрено, Вилька — хитрец. В присутствии мамы он совсем другой человек — вежливый, обходительный, золотой зуб не показывает, говорит об умном. Мама мне как-то сказала: