— Угу… Значит, объясните, пожалуйста, а то дружок мой, — Вилька кивнул на Глеба, — начитался в газетах пламенных призывов и загрустил.
Комиссар рассмеялся. Лицо его, круглое, доброе, как у толстяка-повара, покрылось морщинками.
— Загрустил, говоришь, от пламенных призывов? Ха-ха… Ловко. Бывает. В жизни всякое случается.
— А что? — отозвался Глеб. — И — загрустишь. Или, товарищ комиссар, врут газеты? Тогда другое дело.
— Остер, остер на язык, — все еще посмеиваясь, комиссар с интересом посмотрел на Глеба. — Врут, значит, говоришь. Как, товарищи, — обратился он к бойцам, прислушивающимся к занятному разговору, — брешут газеты, а?
Красноармейцы оживились:
— Не должно быть, товарищ комиссар.
— Иной раз и загнут малость.
— От ошибок разве кто заворожен?
— Именно, — подхватил комиссар. — Золотые слова. Тут уж Глеб не утерпел; сказал сердито:
— Пишут всякую чепуху… „Смелого пуля боится, смелого штык не берет!“ Зачем мозги крутить?
— И правильно делают, что так пишут. Прочтет боец лозунг и забоится трусить. Разве плохо? Врать, ребятки, я не горазд. Скажу вам под большим секретом: на войне, знаете ли, иногда убивают. И не только трусов. К сожалению, и храбрецы головы кладут. В чем, однако, разница? Заячья душа с позором отлетает, раз-два — и лапки кверху. Другое дело смелый боец. Он сражается, громит врага. А если погибнет, так с честью. Вот почему ему не страшна пуля и штык его не берет. Уразумели?.. Ну и слава богу, которого, как известно, нету. — Комиссар вытащил большие карманные часы, всполошился — Заговорился я с вами… Спасибо за компанию. — Он прибавил шагу и вдруг, оглянувшись, подмигнул нам на прощанье — А насчет газет… — Выходит, не врут они? Все тютелька в тютельку. Смелому куда как привольней жить, верно?
Комиссар ушел, а бойцы долго еще толковали его слова. Очкарик (комиссар уже обзавелся ласковым прозвищем) всем понравился.
— Мужи-ик! — коротко охарактеризовал его Вилька, вкладывая в это слово огромный смысл.
— „Забоится трусить“, — в раздумье повторял Глеб комиссаровы слова. — Толково сформулировал. Говорят, — секретарь райкома…
Лучше всех, однако, отозвался об Очкарике помалкивавший до того Ткачук.
— Вин не начальство, хлопцы, вин — батько ридный. В разговорах мы долго не замечали, что орудийные раскаты стали явственней, гулкие удары переплетались с частым татаканьем, казалось, где-то там, за пригорком, строчили, захлебываясь, гигантские трещотки.
— Пулеметы! — Ткачук вроде бы удивился.
— Опять угадал, — подзуживал его Вилька. — До чего ж ты головастый, Ткачук, форменный академик!
Завязалась словесная перепалка, но тут в небе появился немецкий „кузнечик“ — голенастый, неуклюжий самолетик, — и всем нам стало уже не до острот. С минуты на минуту жди „юнкерсов“.
Они пожаловали, когда батальон миновал пустынное село и показались разбросанные там и сям батареи, ведущие по фашистам жидёнький огонь. На наших глазах на месте, где, стояло одно орудие, прикрытое маскировочной сетью, взметнулась дымная земля, неподалеку от других с грохотом вырастали черно-рыжие столбы — повыше, пониже…
— Пушками и минометами кроет, собака, — констатировал командир отделения. — Вот зараза, елки-палки… — Миляга поперхнулся, крикнул протяжно — Воо-здух!..
Батальон бросился врассыпную. Девятка „юнкерсов“, оглушительно воя, кинулась на нас со стороны солнца. Посыпались бомбы.
Я плюхнулся в канаву, судорожно огляделся. Рядом невозмутимый Миляга, опрокинувшись на спину, целит из винтовки в небо. Тронулся, что ли, человек? Чуть подальше боец в каске прилаживает на пеньке „дегтяря“… Повсюду — хлопки винтовочных выстрелов, пулеметная скороговорка. Вот, оказывается, как бывает! Интересно. А главное, — не так боязно.
„Юнкерсы“ продолжали разбойничать. Бомбили, однако, не прицельно — с опаской, видно, их уже приучили. Миляга методично постреливал в небеса. И я лег на спину, выпустил обойму. Не для того, чтобы сбить, а за компанию. И самочувствие совсем другое. Вроде на равных получается: они — в нас, мы — в них.
Но что это?! „Юнкерс“ повалился на крыло, задымил… А ведь его сбили! Ура!.. Сбили!
В небе распустился один белый купол, другой, третий… „Юнкере“, беспорядочно переворачиваясь в воздухе, грохнулся у околицы села, превратившись в огромный столб черного дыма, будто злой сказочный джинн вырвался из бутылки. С той только разницей, что фашистскому джинну амба!
Уцелевшие „юнкерсы“ удрали: не понравилось им наше угощение.
„Наше“! Честное слово — наше! И я ведь стрелял. Кто докажет, Что, мол, именно он сбил фашиста? Мы, мы сшибли!