Он не выглядит диким. Ухоженным тоже, конечно, но похоже, будто его просто бросили — довольно давно, но не настолько, чтобы он разучился доверять людям.
В некотором смысле у нас есть что-то общее.
С соседней улицы раздаётся автомобильный гудок — это наш сосед каждый вечер сигналит своей жене, что он дома. Это возвращает меня в реальный мир: мне тоже пора домой, потому что есть предел той физической боли, которую я могу вынести. Я нехотя потягиваюсь и встаю. Пока мечтал, стало уже совсем темно, и теперь становится ощутимо прохладнее. Я зашнуровываю кроссовки на босые ступни, беру развязанный пакет мусора за края и плетусь в сторону мусорных контейнеров. Это были очень хорошие несколько минут, но теперь всё по-старому.
Нет, хорошо, не всё. Псина, пусть немного поодаль, но всё-таки послушно идёт за мной: и в сторону контейнера, и после того, как я выбрасываю пакет и разворачиваюсь в сторону дома. Причём идёт, не интересуясь мной, а гордо и независимо, будто уже выбрал для себя, что ему нужно сделать. Это приятно, конечно, но меня охренеть как не устраивает.
— Не-е-ет, не ходи за мной, — говорю я максимально строго, даже не останавливаясь. — Мой дядя… В общем, ты не хочешь этого знать. Сиди тут. Фу.
Дядя ненавидит любых животных. Конкурентов чует, наверное. А ещё у него есть коллекция оружия и достаточно связей, чтобы не понести никакой ответственности ни за труп собаки, ни за стрельбу в жилом районе. Но псина, конечно же, меня не слушает. Куда ему понять мои проблемы. Наоборот, подходит ближе и трётся боком о мои ноги, жизнерадостно молотя хвостом с вцепившимися в шерсть колючками так, что оставляет на моей коже царапины.
Блин, это мило, конечно, но вообще-то нихера.
— Стой здесь, я тебе сказал. Сидеть!
Ничего. Ноль реакции. Может, для разнообразия, кто-нибудь прислушаться к моим словам?
Конечно, я не имею ничего против того, что он тут. Мне даже кажется, будто, дотрагиваясь до шерсти, я чувствую необъяснимое тепло, не под руками, а внутри. Но это же, чёрт побери, просто опасно! Не настолько уж я эгоист. Правда, внутреннюю надежду на то, что завтра мне удастся найти этого пса снова, засунуть подальше почему-то не получается.
— Ладно, — говорю я, останавливаясь и садясь перед ним на корточки. — Давай так. Ты не пойдёшь за мной, а я, в свою очередь, постараюсь украсть для тебя ещё немного еды завтра. Договорились?
Собаки абсолютно точно не умеют понимать людей. Но он садится, радостно вываливает из пасти слюнявый язык, и, может, мне кажется, но — кивает. Воистину безумный день.
… Охренеть. Просто охренеть. Мне даже не влетело за то, сколько времени я провёл вне дома. По-моему, они, упялившись в ящик, даже отсутствия моего особенно не заметили, так что я бесшумно зашёл, избегая скрипящих ступенек и половиц, поднялся к себе и, на всякий случай, сразу же лёг: режим дяди Вернона устанавливает непреложным правилом нахождение в постели в десять вечера и ни минутой позже даже для меня. Говоря вкратце, дважды в день избежал смерти, если вы приемлете чёрный юмор.
Своя комната у меня есть исключительно по милости социальных служб. Ну, в том плане, что дяде пригрозили проблемами в случае, если я и дальше буду жить в чулане; а поскольку связей в этой области у него нет, Дадли пришлось потесниться и уступить мне помещение, где он складировал невероятное количество своих вещей, по большей части бесполезных. Но сейчас это неважно. Важно то, что я добредаю до окна, забираюсь с ногами на хлипкий подоконник и долго-долго смотрю в темноту. Среди её звуков мне чудится еле слышный собачий лай.
Часть 2
Утро начинается стабильно и безо всяких неожиданностей. То есть с будильника в половину шестого, отрегулированного ровно так, чтобы ни в коем случае не было слышно ни в одном помещении дома, кроме моей комнаты. На сегодня список дел снова не включает в себя ничего необычного: уборка, завтрак, поход в магазин, а затем стрижка газона и ещё туча мелких дел, которые вовсе не требуется делать ежедневно. Просто дяде хочется, чтобы я каждую минуту чувствовал себя благодарным за то, что они взяли меня к себе, а не отправили, по настоятельным рекомендациям всех окружающих, в приют. Впрочем, в приюте, может, было бы лучше.
Я встаю, наскоро умываюсь ледяной водой — так легче просыпаться — и бесшумно спускаюсь вниз. Ура, впереди около четырёх часов времени, когда никто не будет ни зудеть над ухом — сводный братец это любит, ни отвешивать подзатыльники, ни, тем более, орать так, что голосовые связки чуть ли не рвутся. Магазин работает только с восьми утра, поэтому сначала надо убраться. Делать это максимально тихо я умею лет с семи, кажется.