Может, это и к лучшему. Мне снова не удалось уговорить матушку отправить меня в лагерь, где побывали чуть ли не все мои одноклассники; включая зазнавшуюся сестру и лучшего друга. На моем лице отражается весь спектр эмоций, которые я репетировал перед зеркалом несколько часов подряд, надеясь, что одна из них обязательно разжалобить матушку и она отпустить меня на последнюю в этом году смену. Я низко опускаю голову. И вовсе я не расстроен тем фактом, что к концу этой недели мне исполнится четырнадцать, а я так и не разу не побывал в лагере.
При всем желании я мог разработать гениальный план, но посчитал необходимым на время затаиться и дать о себе знать в следующем году. Не люблю надоедать матери одними и теми же просьбами. Ирка как-то посоветовала не высовываться. Она сказала, что матушка и ее не хотела отпускать в лагерь, но однажды резко передумала и с тех пор Ирка едет в лагерь постоянно. Я почти уверен, что она бы там прописалась, если бы у нее была такая возможность.
На горизонте возникает заброшенная психологическая больница. Отреставрированное правительством восточное крыло заметно выделяется на фоне обвалившегося центрального входа, куда забегают потерявшее счет времени ученики. Около входа я сталкиваюсь с Витей и мы вместе заходим внутрь ожившей школы. Наполненные детским смехом коридоры наполняются новыми сплетнями, старыми группировками. Поднявшись на третий этаж, мы заходим в любимую 304 аудиторию и садимся на привычную нам парту, расположенную в третьем ряду около большого, панорамного окна, из которого открывается завораживающий вид на заколдованное кладбище, где ранее хоронили умирающих в стенах больницы пациентов.
Так гласит легенда, рассказанная старшеклассниками.
Леонид Алексеевич – классный руководитель – снова опаздывает. Наверняка, он, как и другие только что вышедшие из отпуска учителя, сидят вместе с директором школы на четвертом этаже и пытаются ненадолго отсрочить неизбежное. Ему недавно исполнилось тридцать. Он самый юный учитель за всю историю школы, решивший взять на себя смелость вести в нашем классе аж четыре предмета, никак не связанных между собой. Без лишних слов предоставил нам доступ к химической лаборатории. Одевался во все черное, обожал залипать по несколько минут в телефоне, никогда не ловил нас на списывании и редко вызывал к доске, чтобы поднять нашу успеваемость. А еще он добился того, чтобы вместо трелей играл рок, оповещающих о начале или конце урока.
– Нам никто не может запретить обмениваться баллами и устраивать ночные посиделки в лесу. – Верещает Рома, снова стоя ногами на своей парте. – Подумаешь, пару раз испугали девчонок. Мы же не виноваты, что они не понимают шуток и вовсю пытаются угодить администрации, приглядывающей за нами.
– Да-да! – Вторили ему недовольные одноклассники. – Рассказывать страшилки у разведенного костра это уже классика! Неизменная классика! Если девочки так быстро пугаются, может, стоит поговорить с администрацией и придумать для женского пола другое развлечение, позволяющее оставить нас в покое?!
– Успокойтесь, мальчики! Не будет администрация лагеря зазря тратить время на пересмотр не устраивающих вас законов. – Косолапина Настя закатывает глаза. – Это же детский лагерь. А не смертельная пытка.
– Так, значит, матушка тебе снова отказала? – Спрашивает Витя в последний раз.
– Угу. – Сухо отвечаю я.
Знаю, что он отстанет и больше к неприятной теме разговора не вернется, но все равно ничего не могу с собой поделать и начинаю прислушиваться к ребятам, рассказывающим о своих незабываемых приключениях в лагере. Мне бы хотелось стать частью их неизменной команды. Посидеть у костра, понаблюдать за пугающимися девчонками, поплавать в болоте, а затем отмыться от тины в кристально чистом озере.
– Не переживай! – Витя ободряюще хлопает меня по спине. – Она знает правила и не сможет вечно держать тебя в неведении.
– Ты это о чем?
Витя открывает рот, но ни звука не произносит. В приоткрытых дверях появляется Леонид Алексеевич. Знакомо скрипят петли закрывающейся двери. Их бы смазать смазкой, но учитель настолько погружен в свои собственные мысли, что не замечает этого.
Осевшая на партах пыль поднимается вверх. Мы чихаем, невольно вдыхая пыльный воздух. Учитель просит сидевших на первых партах приоткрыть окно, чтобы проветрить помещение. На груди у учителя я невольно замечаю амулет, очень похожий на тот, что носят в последнее время половина учителей в школе.
Учитель подходит к доске: чертит приветственную надпись, что-то безжизненным голосом спрашивает у притихшего класса. Я слушаю уже давно приевшиеся истории о кострах, о проведенных за городом каникулах, о бушующем о скалы волны соленого моря, о бесконечных походах в кинотеатры на запрещенные правительством и родителями фильмы. Мне нечего рассказать учителю, поэтому я молчу. Вряд ли ему будет интересен рассказ о том, как отчаявшись, я поставил в квартире видеокамеры и производил запрещенную правительством съемку своих родных, пытаясь отыскать в семье изъян, который помог бы мне отправится в подростковый лагерь, хотя бы на одну смену.