- Куда вы пропали? - недовольно протянул он. С его влажных волос на плечи капала вода. - Там клиенты бесчинствуют, хотят полынной амброзии!
- Иду, иду, чёрт проклятый, - проворчал Влад, бегло докуривая папироску. - А ты смотри там не размокай сильно. Потопа нам только не хватало...
- Скажи это Джассу; может, после твоих жалоб он наконец сделает отдельную комнату для водяниц!
Они направились к двери, продолжая что-то яростно обсуждать, но я их уже не слышала. Не слышала, как громыхнула железная входная дверь, отрезая меня от них и полночной жизни.
Каждую клеточку тела вдруг охватило странное чувство. Оно было мягким и ненавязчивым, как прикосновение пера к щеке спящего; таким приятным поначалу, а затем невероятно мерзким. Я мучительно сжалась в попытке отторгнуть его; волосы на затылке стали дыбом, а во рту скопилась вязкая, горьковатая слюна - но связано это было не с курением. Я даже выбросила сигарету - казалось, ещё одна затяжка, и меня стошнит.
Но, что самое удивительное - это ощущение было словно везде. Им был пропитан каждый листик и комочек земли в нарядных клумбах. Воздух сгустился; потянув носом, я уловила странное послевкусие гнили на языке.
Как от болот.
В Новом Орлеане не было ничего подобного; лишь морской запах, вызванный островным расположением — никакого призрачного ощущения смерти.
Люди не замечали происходящего; они были невосприимчивы к таким колебаниям. Честно говоря, иногда я им завидовала.
Иногда.
Мимо пробежала стайка щебечущих девушек.
Парень у забегаловки с тако подавился глотком пива.
А я не видела и не слышала всего этого, не принимала во внимание, ощущая лишь невероятную тошноту и желание убраться подальше. Мне будто отключили все рецепторы, обнажив первобытные рефлексы.
И когда наконец силы вернулись в напряжённые мышцы, когда сознание прояснилось, а инстинкт самосохранения отошёл на второй план, в подкорку с хитрой улыбочкой постучалось любопытство.
Мне надо было понять, откуда шёл этот запах.
Он вёл прочь от людей. Вёл к тёмному переулку, в котором можно было найти либо какого-то выпивоху, дёргающегося в судороге алкогольного смрада, либо милующуюся парочку, предающуюся утехам.
Но сейчас там не было никого.
А запах становился всё сильнее.
В голове раздался едва уловимый щелчок. Олеандр в шутку называл это «волшебным переключателем»; а такие моменты я отбрасывала личность простого обывателя и сосредотачивалась на повадках охотника. Эта кровь текла по моим жилам, она была со мной с рождения, и игнорировать древние инстинкты было глупо.
Рука тут же нащупала фисстиал в кармане. Он жёг руку нестерпимо, и я укорила себя в который раз, что сняла его: одежда не пропускала этот жар к телу.
А ведь главной задачей артефактов в нашей работе было именно предупреждение. Камень горит - враги близко.
- Эй, осторожнее!
- Девушка, смотрите по сторонам!
Я расталкивала прохожих, выбираясь из душной толпы. Запах становился всё насыщеннее, отвратительнее… Но я не могла остановиться. Несмотря на вопящий развернуться на все сто восемьдесят голос совести, бунтарская жилка гончего вынуждала делать шаг за шагом.
В переулке я поняла: смрад шёл именно отсюда. Казалось, будто я попала в самую настоящую топь, и сделай хоть шаг в беспроглядной тьме – тебя поглотит трясина, став внезапной, импровизированной могилой.
Медленно и осторожно тьма переулка поглощала каждый сантиметр. Единственным источником света были огни за спиной, и это было напоминанием о месте, в котором я нахожусь.
Люди, толпа, шум - они совсем недалеко. Но сейчас их не было слышно.
Не было слышно ничего. Я была как в лесной глуши, только вместо густых крон плечи сдавливали каменные джунгли.
- Помогите…
Это тихий, едва живой голос заставил вскинуть голову и позабыть о пугающих ассоциациях. Не останавливаясь, я подняла оберег над головой и тряхнула его в руке справа налево, как фонарик. В следующий миг поверхность камня налилась мягким розоватым мерцанием.
А затем в горле повис крик, так и не вырвавшись на свободу. Меня охватило безумное чувство страха. А боялась я в своей жизни очень и очень редко.
Во тьме переулка метрах в двухста от меня стояла фигура. Нет, не стояла — она парила над землёй, как платок, сорванный с девичьей головы шальным ветром; такая неосязаемая и такая реальная, она склонилась над чем-то, распластанным по земле, и издавало страшные, нечеловеческие звуки.