За спиной раздавался шум веселящихся горожан; впереди — безумное дыхание смерти. Парализованная, я не могла даже рта раскрыть, чтобы позвать на помощь; фисстиал мерцал алым, обжигая ладонь, но даже это не помогало мне очнуться от странного состояния.
Пока неизвестная тварь, дёргая руками, словно крыльями, не повернулась ко мне, медленно и неумолимо. Пока пред взором не предстало лицо, не имеющее лица.
Марди Грас* - в дословном переводе «жирный вторник» (англ. Shrove Tuesday), карнавал, отмечающийся во вторник, перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, предшествующего Пасхе.
So mothers, tell your children
Not to do what I have done
I’m going back to New Orleans
To wear the ball and chain** - строчка из песни The House Of Rising Sun исполнителя Animals.
Часть 2
Никто так и не понял, что произошло. Да и не смог бы - события промелькнули очень быстро; даже я сама, будучи непосредственным очевидцем, не могла сказать ничего толкового.
Стоит отметить, что Гончие подоспели даже быстрее обыкновенного. Эрак, грузный мужчина с вечно уставшим лицом, склонился над трупом.
- Ты уверена в том, что видела? - отпустив краешек чёрного, как смоль, полотна, он повернулся ко мне. В строгих глазах плавали лепестки недоверия, и от этого всё внутри содрогнулось. Горечь осела на кончике языка, а губы скривились:
- Если я работаю в подполье пару раз в неделю, это не значит, что рассудок затуманен опием.
- Бесформенная фигура, сотканная из мрака? - недоверие перешло в оскорбительный скепсис. - Я немало прожил, девочка, и никогда не слышал ни о чём подобном.
Я бросила взгляд на тело, сокрытое от любопытных глаз. Под кожей лихим табуном промчался озноб, ибо мне было ведомо, что именно лежит под плотной тканью.
Потому что, лёжа пластом на мокрой земле, чувствуя, как она проникает под одежду, я не могла оторвать глаз от синего, истощённого лица со впалыми щеками и поседевшими волосами, которые медленно крошились. Ни капли крови, ни грамма тепла.
Пустая оболочка некогда живого существа, сражающегося за своё место.
Зловоние, исходящее от него даже сквозь гарь патрульных машин, теперь было неотделимо от предсмертного хрипа. Дышит ли мне эта тварь в самое ухо прямо сейчас, или же это лишь отголоски произошедшего? Сжимает ли её ледяная рука моё горло, силясь повернуть к себе?
- То есть, это я её убила? - скривив губы, я подняла взгляд на Гончего. - Вам проще поверить в это, нежели в появление монстра, о котором лично вы никогда не слышали?
Мужчина тряхнул плечами, и от этого жеста внутри стало ещё горше.
- Не мне обвинять тебя в чем-то, Тефи. Этим займутся другие.
- Да уж, не сомневаюсь…
Перед глазами промелькнула яркая вспышка — это проехал мимо черный тонированный катафалк. Он остановился рядом, шурша колёсами: труп увозили в морг для осмотра. Отвернувшись от тела, которое заворачивали в саванн и укладывали на носилки, я вспомнила о другой вспышке, голубоватой и яркой.
Той, что отогнала от меня безумную тварь, возвращая способность двигаться и дышать. А потом на смену ей пришли тёплые, родные объятия, приподнимающие меня, неистово кашляющую и сплёвывающую гниль и горечь на землю.
Эрак наблюдал за мной с беспокойством. Любое волнение, которое ставило охотника — бывшего или нынешнего — под удар, встречалось с воинственным протестом. Но сейчас он ничего не мог сделать.
Никто не мог. В этом мире уже долгое время помощи ждать не приходилось. С тех пор, как я стала сначала поставщиком, а затем и занялась «сомнительной, неприемлемой подработкой», защита охотников перестала быть осязаемой.
Перед глазами возникли две стройные ноги, обутые в грубые походные сапоги, а вслед за ними мягкий шёлк бархатистого голоса окутал всю улицу, и меня вместе с ней:
- Вы узнали всё, что нужно?
Брат протянул руку и приподнял меня за локоть. Он был тёплым и пах опием; видимо, разговаривал с ракшасами о произошедшем. Сладость ударила в нос, когда я прижалась к его боку.
Гончий покачал головой, тяжело вздыхая:
- Россказни Тефи слабо похожи на правду, но больше ничего об этой ситуации никому не известно.
- Как скажете, господин Эрак.
Олеандр выглядел спокойным и собранным, лишь крепкая хватка на плече выдавала его волнение. Будучи старшим и единственным мужчиной в нашей маленькой сиротской семье, он привык сдерживать свои эмоции за улыбкой или непробиваемым камнем невозмутимости. Недоверие к людям и полуночникам усиливалось ещё и пристальным вниманием к нашей жизни.