Улыбаясь, как ребёнок, я на носочках пересекла комнату. Но у самой двери застыла, как вкопанная, расслышав:
- ...Я изначально был против, чтобы Тефи работала на тебя. А сейчас, когда Совет в курсе...
Гладкие бока чашек едва не выскользнули из пальцев.
- Не знаю, что они там надумали, но у неё есть алиби. Как и у меня. Но это не отменяет факта, что мы попали под их пристальный взор, - голос брата был тихим и на удивление раздражённым. - Пусть она отдохнёт и побудет дома. Так мне будет спокойнее, да и тебе, думаю, тоже. Она же отработала свой долг? Пора бы уже отпустить...
Хотелось сбежать подальше от этого разговора. Сознание уже подкинуло образ строгого зала и множества лиц, скалящихся и смотрящих на меня с неприязнью. Строгий голос, задающий каверзные вопросы, от которых голова идёт кругом.
Все, кто подозревался в заговорах или же оказался случайным свидетелем нелицеприятного события, оказывался в этой комнате. На допросе Совета. И не понаслышке было известно — если кого-то хотят обвинить, то найдут доказательства.
Казалось, жизнь с грохотом раскололась пополам. Был момент «до», в котором я жила довольно скромно и неприметно, и было «после» - когда всё полетело к чертям.
Водрузив кружки на стол, я спешно натянула на себя первые попавшиеся джинсы и куртку. Нужно было пройтись, совсем немного, чтобы остудить нервы… Ибо невыносимо было сложа ручки ждать появления фигур в алых рясах.
Брат продолжал говорить по телефону. Иногда сквозь его бормотание было слышно лязганье пружины — он продолжал работу над заказом, что сделал один вервольф в ту среду. Был так занят, что не услышал ни моё шуршание, ни тихий отголосок подошв ботинок
Ни щелчок открывшейся двери.
Оно и к лучшему — трепетная забота только усугубила бы моё отчаяние.
Спускаясь по шаткой лестнице, я ещё слышала его голос. Он был лишь отголоском, повторяющим одно и то же.
«Совет уже в курсе».
Естественно, в курсе. Эти старики были весьма щепетильны, когда дело касалось безопасности. Они использовали любые средства, чтобы сохранить тот шаткий баланс, что некогда был воцарён с помощью титанических усилий тех немногих, кто желал мира — и сейчас поддерживался благодаря нам, поставщикам.
Но в этот раз всё было иначе. В этот раз даже знаменитый «альянс» не справился. Первоклассные охотники, что вместо погони за монстрами предпочли следить за порядком и патрулировать каждый уголок.
Эта мысль вызвала у меня усмешку.
Раньше такая занятость считалось почётной; многие мечтали стать преследователями (или в простонародье "комендантами"). Монахи и столяры, солдаты и простые крестьяне — даже отпрыски знатных семей. Но сейчас всё больше потомков стремилось избавить себя от этой ноши.
Только вот это было труднее сделать, чем пожелать. Такое бремя шло по крови, оно было сродни цепи на шее, перекрывающей доступ к кислороду с каждым годом всё сильнее и сильнее, делая из полной перспектив молодёжи слепых и безвольных солдат, которые на автомате следовали приказам.
Отбрасывали мораль и принципы.
Если ты охотник, у тебя их нет. Как нет и прав, и желаний, и свободы выбора.
Да их, впрочем, ни у кого не было.
Вздохнув, я подняла голову. Бурбон-стрит осталась далеко позади. Впереди можно было рассмотреть главную магистраль, что окольцовывала центральный квартал города, самый обжитой. Лет через тридцать от окраины останутся одни руины и пустые дома, и «центр» станет самим городом.
Куда денутся все те, кто ютится в узких комнатах общежитий, владеет бакалеями и булочными? Куда денемся мы?
Наверное, тоже перекочуем в центр — если только нас не лишат возможности выбирать хотя бы это.
Ветер неприятно прошёлся по шее своим холодным языком. На смену его пришли липкие, как карамель, губы страха. Они прикоснулись ко мне робко, но ощутимо, словно показывая — я здесь, и никуда не ушёл. Лишь ненадолго впал в спячку, потому что ты забыла.
Забыла всё.
Но теперь пора проснуться.
Двухэтажные коттеджи и покосившиеся старые малосемейки покорно уступили главенство глянцевым многоэтажкам. Они упирались своими крышами в хмурый небосвод, словно подпирая его на манер древнего Атланта. Людные тротуары втянули меня в неумолимый водоворот торопливого полудня, отправляя в направлении, понятном только ногам, марширующим деревянно и медленно. Хмурые лица, строгие костюмы, иногда разбавленные пёстрыми нарядами молодёжи и пьяными лицами, для которых карнавал закончился лишь сейчас.