Чувство. Иисус Христос.
— Что тебе нужно для вдохновения? — он услышал свой вопрос, хотя на самом деле это не имело для него никакого значения.
Она отвернулась, оглядывая комнату, как будто действительно искала ответ на вопрос. Затем ее взгляд внезапно вернулся к нему. Ее брови сошлись на переносице, глаза сузились, взгляд стал сосредоточенным.
— Вообще-то, — медленно произнесла она. — Думаю, ты мне понадобишься.
Лукас не часто удивлялся, потому что удивление обычно приводило к смерти, особенно во время миссии. Но теперь он был удивлен. Это чувствовалось, как всплеск холодной воды.
Он напрягся.
— Я?
Теперь она шла к нему, ее пристальный взгляд был знаком ему. В основном потому, что это был тот же самый взгляд, который он использовал, когда фокусировался на цели. Вот только винтовки у нее не было. У нее был только карандаш.
— Да, — она подошла еще ближе, пристально глядя ему в лицо, ее взгляд скользил по нему странно безразличным образом, как будто он был одним из ее полотен. — Да, я думаю, это должен быть ты, — она двинулась влево, все еще глядя на него, и начала кружить позади него.
Мгновенно его шерсть встала дыбом, и он повернулся к ней, годы инстинктов восстали против того, чтобы показывать кому-либо свою спину.
— Что ты делаешь?
Она остановилась и заморгала.
— О, извини. Я… искала, — ее щеки вспыхнули, и он понял, что она стоит совсем близко от него и что он чувствует ее сухой, слегка яблочный запах. — Прости. Дело в том, что я уже несколько недель ищу вдохновения, а ты… можешь им стать.
Его руки зудели от желания прикоснуться к длинной пряди волос, упавшей на одно плечо, посмотреть, такая ли она мягкая, как кажется, и он знал, что если пошевелится, то сделает именно это. Поэтому он держался очень, очень тихо и только спросил:
— Почему я?
Она сжала руки, ее изящные пальцы с красивыми ногтями переплелись.
— Как я и сказала. Это твоя энергия. Плюс… — она заколебалась. — Ты также самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.
Эти слова поразили его, и, как и все, связанное с Грейс Райли, он понятия не имел почему. Да, он знал все о своей внешности. Она заставляла мужчин и женщин смотреть на него. Когда он был подростком, девушки уделяли ему много внимания, а когда он стал старше, уже женщины уделяли ему много внимания. Другой мужчина мог бы наслаждаться вниманием или даже воспользоваться им, но Лукас этого не делал. Он игнорировал это. Потому что внешность ничего не значит. Меньше, чем ничего. Его внешность не имела ничего общего с тем, как хорошо он выполнял свою работу, и поэтому она не имела для него никакого значения.
Но сейчас, глядя в глаза Грейс, большие и золотистые, он почувствовал, как внутри у него что-то сжалось. Чувство, которое он не мог распознать.
— Внешность — ничто, — он старался говорить холодно и ровно, не обращая внимания на странное ощущение в животе. — Она ничего не значит.
— Ты говоришь, как человек, у которого за всю жизнь не было ни одного дня невзрачности, — слова были едкими, и он не пропустил в них нотки обиды.
Странно. С чего бы ей обижаться?
— Моя внешность не влияет на мою цель, и это все, что имеет значение для меня, — почему он объяснялся? — И если она не влияет на твою способность рисовать на холсте, то не должна иметь значения и для тебя.
Она покраснела и отвела взгляд.
— Да, но мы говорили не обо мне. Мы говорили о тебе, — она снова посмотрела на него. — Знаешь, ты вроде как у меня в долгу.
— В долгу у тебя? За что?
— За то, что запер меня в этой квартире и не выпускаешь.
В нем шевельнулось незнакомое раздражение.
— Мы это уже обсуждали. Это для твоей защиты.
— Да, я понимаю, знаю. Но ты заставил меня уволиться с работы, а потом заплатил все мои счета, не спрашивая.
Нет, он все еще не понимал, почему ее это раздражает. Работа, конечно. Но счета?
— Тогда я сделаю расписку, если это сделает тебя счастливее.
Не то, чтобы ему нужны были деньги. Не тогда, когда в его распоряжении были миллиарды Тейтов. Но если она собирается упрямиться, то он не станет спорить.
Грейс вытащила карандаш из-за уха, затем поднесла его ко рту, зажав кончик маленькими белыми зубками.
— Мне не нужна расписка.
Он не мог отвести глаз от ее губ, от того, как ее полные красные губы сомкнулись вокруг карандаша, когда она задумчиво жевала его.
— Тогда чего же ты хочешь? — его голос показался ему хриплым.
Грейс пожевала еще секунду, потом вынула карандаш изо рта.
— Я хочу, чтобы ты позволил мне нарисовать тебя.