Мудак. Придурок.
Она даже не знала, почему плачет, потому что чертовски не хотела этого делать.
Он показал тебе, чего ты так хотела. А потом забрал это.
Да, это так. Он показал ей все в той обдуманной, холодной манере, даже когда его рот дарил ей вкус обжигающего жара, который он так сдерживал внутри себя. Заставил ее понять, что он видит ее ложь насквозь и знает, что она хочет его. Она поняла это еще до того, как полностью призналась в этом самой себе. Как будто он рылся в глубинах ее души, в то время как сам был надежно заперт.
И даже несмотря на то, что он рассказывал ей о себе — шокирующие вещи — она не совершила ошибку, думая, что это были признания или что они были открыты ей как драгоценные секреты. Нет, все это было частью его замысла.
Не то чтобы она хотела знать его секреты, придурок.
На холсте перед ней Гриффин уставился в зеркало, его губы изогнулись в знакомой кривой улыбке. Делясь шуткой. Она начала думать, что, возможно, шутка была над ней.
Внезапно ей захотелось с кем-нибудь поговорить об этом. Кем-то, кому она могла бы излить свое сердце или кто мог бы дать ей совет. Но она этого не сделала. У нее были друзья, но они не были особенно близки, а теперь ее дедушка и бабушка умерли, и единственной семьей, которая у нее была, это ее мать. И она не разговаривала с ней годами.
А тебе было с кем поговорить?
Это был хороший вопрос. Когда-то, еще до того, как он погряз в горечи и гневе, она все рассказывала отцу. Когда она была маленькой, а его картины продавались, она все еще была его драгоценной маленькой девочкой. И после того, как все пошло наперекосяк и она ушла из дома прежде, чем он смог выместить на ней свою горечь, она могла поговорить с Гриффином. Это было одной из причин, почему ее тянуло к нему, потому что он слушал ее так же, как ее отец. Но теперь Гриффина нет…
Она шмыгнула носом и вытерла слезы, стараясь не обращать внимания на внезапное чувство одиночества и усталости. Прошлой ночью она почти не спала, ворочаясь с боку на бок, и сейчас мысль о том, чтобы вздремнуть, казалась ей идеальной.
Вот только чистый холст все еще оставался чистым, а до выставки оставалась всего неделя с небольшим, и если она не начнет в ближайшее время работу, то никогда не закончит. И она все еще застряла взаперти, в этой проклятой квартире, не в состоянии выйти из-за того, что сделал ее покойный муж.
И из-за Лукаса, мать его, Тейта.
Гнев, вперемешку со слезами, вернулся к жизни, угрюмо тлея, становясь все жарче, поднимаясь все выше.
Она стиснула челюсти и сжала руки в кулаки. Она резко отвернулась от картины Гриффина и встала перед чистым холстом, яростно глядя на него, ее гнев кипел, как чайник на плите.
Чудесный свет от витража высветил на белом холсте яркое цветное пятно, и в этот момент она точно осознала, что хочет нарисовать.
В этой серии картин всегда чего-то не хватало, и ей было трудно точно определить, чего именно, в надежде, что в конце концов это придет к ней. Теперь она знала.
Лукас сказал, что не может дать ей то, чего она хочет, но ему и не нужно было этого делать. Она могла бы создать его для себя, вылить весь этот отчаянный, чистый голод на холст перед ней. Воплотить его в жизнь таким образом, чтобы не вовлекать его физически, и это, наконец, вытащит его из ее головы.
И, возможно, когда это случится, она сможет, наконец, избавиться от этого очарования раз и навсегда.
Грейс прошествовала в угол, где хранились все ее художественные принадлежности, взяла пару кистей и несколько тюбиков краски. Вернувшись к холсту, она положила их рядом, затем подняла руки к волосам и завязала их в тугой узел, воткнув в середину расческу. Потом взяла один из тюбиков с краской.
Хорошо. Пора начинать.
Время шло, она не знала, сколько всего.
Она рисовала кистями, губками и руками, предпочитая чувствовать цвета, накладывая один оттенок на другой, иногда смешивая, иногда размазывая. Выплескивая клубок эмоций на холст, позволяя искусству забрать ее туда, где она хотела быть.
Через некоторое время она услышала громкое электронное жужжание, которое разнеслось по всей квартире, и ей потребовалась минута или две, чтобы вспомнить, что это звонок от входной двери.
Присев на корточки перед полотном, Грейс нахмурилась. Кто, черт возьми, был у входной двери? Никто не знал, что они здесь.
Звук повторился, на этот раз настойчивее.