Этот человек доставил мне множество проблем. Поэтому, даже если он умрет, мое ликование будет оправдано.
Но кое-что все-таки омрачает мою радость.
И это кое-что – Ева.
Такое ощущение, что мы стали отдаляться друг от друга. Наши встречи стали сокращаться, потому что она стала часто где-то пропадать. Когда я спрашиваю ее, куда она уходит, Ева отвечает, что «по делам». Когда я хочу узнать подробнее, она лишь отмахивается.
Годы дружбы, сотни рассказанных друг другу секретов, тысячи улыбок и искренних слов. Неужели – это все?
Нет, я не допущу этого.
– Ев, я же знаю про тебя все. Что ты без ума от брокколи, что слушаешь все песни Егора Крида, что спишь с плюшевым мишкой, – сказал как-то ей я. – Так скажи мне, что тебя беспокоит? Может, мы вместе решим эту проблему? Прошу, откройся мне…
– С чего ты взял, что у меня проблемы? – Ева наигранно засмеялась. Я отличаю ее настоящий смех от фальши. – У меня все прекрасно. Не загоняйся.
Так я и поверил.
Ладно, подожду. Может, сама расколется.
Глава 34
Паша
– Я разочарован. Ты пожертвовал своей жизнью ради какого-то комка с блохами. А если бы исход был более плачевным? Кто осуществлял бы правосудие? Об этом ты подумал?
Отец был недоволен моим поступком. Недоволен – мягко сказано. Он был в ярости.
Мне нечего было ему ответить. Поэтому, плотно сжав губы, я молча слушал его упреки.
– Тук-тук! Войти можно?
С этими словами в палату зашел незнакомый мне мужчина. Он был обладателем крепкого телосложения и копны рыжих волос.
– Василий Геннадьевич. Можно просто Василий, – он протянул руку.
– Павел. Можно просто Паша, – я ответил на рукопожатие.
– Да, знаю. Я, собственно, чего пришел-то… Извиниться хотел. Это моя щавка тебя покусала.
Я понял, кто это. Ева рассказала мне о нем.
– Такой буйный пес, ей-богу! Третий раз уже с цепи срывается. Что делать с ним, черт знает…, – вздохнул Василий. – Ах да, чуть не забыл! Я же гостинец тебе принес…
С этими словами Василий Геннадьевич достал из сумки небольшой пакет.
– Держи, малец. Это сало. Домашнее. Жена моя сама сварганила.
– Спасибо, но не стоило…
– Да ты бери, пока дают. Вот, пища настоящего мужика!
Поблагодарив, я положил сало на тумбочку. Ладно, отдам бабушке – она найдет применение.
– Павел, послушай. Ситуация, правда, очень неловкая вышла. Прими мои извинения…, – было видно, что Василий хотел сказать что-то важное, но не знал, как начать. – Я бы хотел попросить тебя…. Как мужик мужика. Можешь не подавать в суд?
Ну, теперь ясно, зачем он возле меня трется. А я-то думал, ему просто стыдно.
Я не собирался подавать в суд. Не собирался просить какие-то выплаты. Мне ничего от него не нужно. Ничего.
– Бублик у меня хороший, правда. Да, буянит иногда. Но ты не волнуйся, я ему сегодня же такую цепь куплю – хрен порвет!
Бублик, ха! Это насколько фантазия должна быть извращенной, чтобы назвать свою собаку Бублик? Да еще и такую… упитанную!
– Я не буду никуда подавать, не беспокойтесь.
Глаза мужичка засияли.
– Ну, спасибо тебе, парниш. Ладно, мне бежать уже надо, – с облегчением выдохнул он. – Ты это, обращайся если что.
И, пожав на прощание руку, он выпорхнул из палаты.
Все это время рядом стоял мой отец. Одна его нога была уперта в стену, руки скрещены на груди. Почему-то никто кроме меня его не видит.
– Ты все еще злишься на меня? – спросил я.
– Ты же знаешь, я не умею долго злиться.
Я вздохнул.
Да, я знаю это.
В детстве я разбил его любимую чашку. Белая такая, с узорчиком. Вроде, ничего примечательного, но значила она для отца очень много. Наверное, потому, что это был последний подарок, сделанный папе его матерью перед тем, как она умерла. Так вот, я разбил ее. Схватившись за голову, папа судорожно начал собирать осколки. Однако никакой магии не произошло – они не склеились воедино. Тогда, прикрикнув, папа поставил меня в угол. По его словам, я должен был стоять там весь оставшийся день. Но через полчаса он вернулся ко мне и, извинившись, сказал, что я могу идти заниматься своими делами.
А однажды я взял какой-то листочек с папиного стола и нарисовал на нем всю нашу семью – маму, папу и себя в центре. И детским корявым почерком подписал: «мамочка, папочка и я». Потом оказалось, что это была крайне важная бумажка, необходимая папе для работы. Увидев мои каракули, папа пришел в бешенство. Он едва сдерживался, чтобы не накричать на меня. Дрожащим от злости голосом отец сказал, чтобы я шел в свою комнату. Я невероятно расстроился, ведь ожидал другой реакции. Утирая сопли кулаком, я двинулся в свою комнату. Оттуда я слышал, как за дверью гневно о чем-то шепчутся родители. Когда шепот прекратился, ко мне в комнату зашел папа. Он сказал, что рисунок получился довольно красивый, но брать что-то с папиного стола без его разрешения – ни в коем случае нельзя.