Все это, конечно, неправда: по хозяйству он родителям не помогает, потому что все делает мать; и занимается он и утром, и вечером после школы; и на воздухе не отдыхает, и художественную литературу не любит, а любит одну лишь книгу «Кон-Тики», которую прячет за шкафом, а когда родители ложатся спать, он вынимает ее и читает; и мечтает он стать не инженером, а моряком.
Но Лара ничего этого не знает. Она слушает Мамылина, и глаза у нее слипаются. Вчера она до часу ночи танцевала в клубе, а потом еще долго стояла около своего дома со знакомым парнем.
35
Тоня в кабинете Хмелева. Самого Юрия Николаевича нет. Он сказал, что не будет ей мешать. Перед Тоней тетрадка. Вверху чистой страницы написана тема. А что дальше? Да, конечно, она согласна с Хмелевым, нужно по-своему. А как именно «по-своему»? А может быть, бесполезно стараться? Если нет своей мысли, ее не выдумаешь. Может быть, Хмелев напрасно мучается с ней?
Тоня вспоминает своего первого завуча Музяева. Его милую улыбку. Про него говорили «душа человек». И он хвалил Тоню, был доволен ею.
В кабинете постепенно становится сумрачно. День кончается. Тоня зажигает настольную лампу. В коридоре шаги. Вот и Хмелев.
— Готово? — спрашивает он.
— Не могу, — виновато шепчет Тоня.
Хмелев на секунду задумывается. На лице его ни досады, ни раздражения, но Тоня-то представляет, что он должен сейчас думать о ней.
— Попробуем вместе, — говорит он. — Давайте не будем ничего усложнять. Чем проще, тем лучше. Прежде всего, точно установим, что мы хотим дать детям. Понятие о параболе? В учебнике начинают со знакомства с функцией y = x2. К математике идут от математики. А мы, знаете, с чего начнем? С водопада. Где-то у меня есть картина «Водопад Виктория». Я вам дам. Повесите на доску. Как движется вода? По кривой. Чертим эту кривую на доске… Затем представим себе: по столу катится шарик и падает. Нарисуем и его траекторию. Вы понимаете, к чему это все?
— Да.
— Наконец, конус. Вы можете его сделать из глины или пластилина и затем разрезать вот так — параллельно образующей… Опять та же самая кривая. Теперь учащиеся подготовлены к тому, чтобы парабола стала для них интересной. Потому что мы идем к математике от жизни. От жизни — это главное.
— Вы идете, а не я, — говорит Тоня печально.
— Но ведь можно так?
— Можно, — кивает Тоня и думает: «Почему мне самой это в голову не пришло? Неужели я глупа?..» Вот только теперь она понимает, что значит мыслить по-своему. Ей завидно, что Хмелев обладает какой-то удивительной способностью все повернуть интересно, и как будто это не доставляет ему никакого труда. Так, на днях они с ним вместе спланировали урок арифметики в пятом классе. Он предложил ей приведение дробей к общему знаменателю объяснять вместе со сложением. Она боялась, что ничего не выйдет, а вышло очень удачно. И время сэкономила. И самой было интересно. Да, у Хмелева талант. Куда ей до него.
Тоня приуныла. Под ресницами у нее что-то поблескивает. Она покорно берет из его рук тетрадку.
«Неужели я так и не стану хорошей учительницей? — думает она. — Не перешагну порог? Неужели так и жить мне, себя не уважая? Хмелев как-то сказал, что других воспитывать может только тот, кто способен воспитать себя. Самое важное, что за человек учитель. Остальному можно научиться. А как себя воспитывать? Как мне держаться с ребятами? Или это постепенно, само придет? Музяев учил: „Держитесь солидней. Пошутить можно в перемену, а на уроке только деловая обстановка. Где-то там вы молодая девушка, а в школе вы учительница“. Без возраста? — спрашивала я. „Да, — говорил он. — Возраст только мешает“. А Хмелев, напротив: „Не старайтесь привстать на цыпочки. Будьте сами собой. Молоды вы — это хорошо. Веселая — будьте веселой. Учителя должны быть разными, как книги. По-своему объяснять. По-своему одеваться. Почему вы боитесь пошутить на уроке?..“ Нет, не надо было подавать в педагогический. Лучше бы на курсы продавцов. Резать колбасу длинным узким ножом или разливать кофе в „Белочке“?..»
Хмелев догадывается, о чем сейчас думает Тоня. Его бесит ее смиренный вид. Эти тихие покорные ресницы. Хоть бы рассердилась, вспылила, поспорила, что ли. Как глубоко в нее въелось неверие в свои силы. Неужели ему не удастся ее расшевелить?