— Одно другому не мешает.
— Нет, мешает. Безусловно, ваш вариант имеет известные преимущества, но это журавль в небе, а синица у нас в руках. Я уже договорился о демонстрациях на высшем уровне. Отказываться от них мы сейчас не можем. Что касается вашего предложения, мы о нем поговорим в будущем году. Найдем солидного заказчика, нажмем все нужные кнопки... А сейчас из тактических соображений нам выгоднее это дело не форсировать. Вы меня поняли?
Нешатов кивнул. Он так и знал, что чем-нибудь таким кончится.
— И еще, — продолжал Фабрицкий, — я вас прошу в интересах отдела никому не говорить о вашем, скажем, рацпредложении. Обещаете?
Нешатов опять кивнул. Что ему оставалось? Что он мог сделать один без людей, без материалов, без обеспечения? Прошли времена, когда Левенгук сам выделывал свои линзы...
— Что касается должности старшего научного, — говорил тем временем Фабрицкий, — то мне обещали ее выделить в ближайшее время.
— Не надо, — буркнул Нешатов. — Лучше скажите, чем мне пока заняться.
— О, без работы вы у нас не останетесь. Я слышал, что вы превосходно владеете английским...
— Не превосходно. Просто владею.
— Так вот, мы получаем из-за границы журнал «Technical Reviews». Я-то свободно читаю по-английски, но многие наши сотрудники — нет. Журналы здесь, у меня в шкафу. Те статьи, которые нужно перевести, отмечены птичкой. Берите и переводите в удобном для вас темпе. Трудодни вам будут начисляться независимо от выработки. — Фабрицкий засмеялся.
Нешатов взял три журнала и вышел.
— Ну, как? — спросил Ган. — Будем делать дисплей? Судя по выражению вашего лица — нет.
— Не будем. Дело отложено в долгий ящик из каких-то, как сказал Фабрицкий, тактических соображений.
— Александр Маркович исключительно тонкий тактик, — спокойно заметил Ган. — Настолько тонкий, что порой перестает быть стратегом... А это что у вас?
— Английские журналы. Александр Маркович просил перевести.
— Ну, что ж. Должность толмача при дворе султана не из самых последних.
15. Сон и явь
С Данаей я сошелся случайно, не любя. Так и не полюбил.
Она подозревает, что я тайно влюблен в Магду. Это не так. Но чем-то она меня беспокоит. Не притягивает, скорее отталкивает. Глаза у нее такие светлые, что даже страшно. Загар сошел, но привлекательнее она не стала.
Но вот сегодня ночью мне приснилась любовь, и, как ни странно, она была связана с Магдой. Волна любви. Прибой любви — через голову. Любовь, окрашивающая весь мир. Колеблющаяся, как качание лодки. Мы с Магдой катались в лодке, я греб, она у руля. Какой-то был торжественный, оркестровый вечер. Безумное солнце садилось, испуская острые лучи, ножами пронзавшие облака. От весел бежали смуглые вихорьки. Листья кувшинок плавали на воде, большие, как тарелки. А в воздухе плыла любовь. Сон был прекрасен — олицетворение любви как стихии, любви самой по себе, без участников. В присутствии такой любви было бы нелепо, святотатственно прикоснуться к Магде, обнять ее, поцеловать. Это была любовь как таковая, как явление природы. Дождь, град, буря, туман, закат, облака, любовь.
Днем я видел Магду в лаборатории, специально пришел проверить, сличить со сном. Ничего похожего! Эта была не та, в лодке. Сидела с паяльником, была неженственна, резка, с погасшими волосами (во сне они светились). Нет, эту, реальную, я не люблю.
Вчера опять приходила Марианна, хотела убрать комнату, уговаривала вернуться. Опять: «То было увлечение, прости меня». Я солгал, сказал, что люблю другую. Она плакала. В сущности, она еще красива, и, пожалуй, можно было бы вернуться, в полной уверенности, что скоро убегу опять. Это было бы подлостью и по отношению к ней, и по отношению к сыну. И в какой-то мере даже по отношению к Данае.
Фабрицкий — тот искренне любит всех баб, начиная с жены и кончая вахтершей, проверяющей пропуска. Бабник-универсал. Может быть, его хронически заполняет та неперсонифицированная любовь, которую я испытал раз в жизни, и то во сне? Может быть, я просто ему завидую?
Нет, не в этом дело. Он меня раздражает весь, с его пылкой любовью к жизни, к себе, к своей мужественности, распорядительности, расторопности. Он словно не живет, а гарцует на невидимом коне. Младший Фабрицкий, Гоша, тоже мне неприятен. Конь есть и под ним, но помельче и спотыкается.