— Все это пока только догадки.
— Любая гипотеза — догадка. Без догадок не могла бы существовать наука.
— Но бывают догадки ложные. Помнишь, как ты вначале готов был голову прозакладывать, что анонимщик — Нешатов?
— Что ж, я ошибался. Со всяким бывает.
— Бывают смертельные ошибки. Непоправимые.
— Любой хирург, делая операцию, идет на риск смертельной ошибки.
— Аналогии, аналогии...
— Один из путей познания.
— Закурить можно?
— Кури, — почти грубо сказал Фабрицкий. — Вот, Бориса Михайловича довели до больницы с этим вашим курением.
— Кстати, как его здоровье? Я в этих попыхах и не спросила.
— Получше. Непосредственная опасность миновала.
— А была?
— Серьезная. Мы тебе не говорили, чтобы не волновать. У тебя тоже с сердцем не блестяще.
— У меня-то? Здорова, как слон. Ты меня, пожалуйста, никогда не щади. Еще фокусы!
Зазвонил телефон. Фабрицкий взял трубку и со своей привычной любезностью стал говорить:
— Здравствуйте... Нет, извините, не могу... Этими делами ведает мой заместитель, Борис Михайлович Ган... Сейчас в больнице... Нет, заменить его никто не может... Очень жаль, но придется вам отложить это дело... Всего вам хорошего. Будьте здоровы.
Он положил трубку и пожаловался:
— И так по двадцать-тридцать раз на дню. Только сейчас, когда Борис Михайлович в больнице, я понял, что это за человек.
— Хорошо бы тебе понять это пораньше... Ты чего нахмурился?
— Мне внезапно пришло в голову, что в анонимках почему-то совсем ничего не говорится о Гане...
— Стыдись своих мыслей.
— Стыжусь.
Дятлова нервно раздавила окурок, вынула зеркальце, подвела губы, погрузила тюбик помады в огромную сумку, где были перемешаны деньги, платки, квитанции, бумажки. Фабрицкий ненароком туда заглянул и отшатнулся:
— Нюша, у тебя в сумке такой же ералаш, как у меня в голове. Половину всего этого можно выбросить.
— И из твоей головы тоже.
— Ладно. Рассказывай, какие настроения в народе.
— Разные. Большинство подозревает Нешатова. Даная яростно заступается, ну, это понятно. Новый наш техник, Владик Бабушкин, при каком-то особом мнении...
— Кстати, как с алгебраическим преобразователем?
— Никак. Всем не до него.
Фабрицкий даже зубами скрипнул:
— Вот-вот! Этого гад и добивался: сделать нас равнодушными к работе! Но нет, не выйдет! Я его выведу на чистую воду! Его хитросплетениям я противопоставлю свои. Посмотрим, кто кого перехитрит!
— Верю, что ты его.
— Мы с тобой — его, — Фабрицкий потер руки и засмеялся. — Довольно он играл нами. Теперь мы им поиграем!
— А признайся, Саша, — вдруг сказала Дятлова, — ведь ты немножко наслаждаешься ситуацией?
— Что за глупости?! Чем тут наслаждаться?
— Самую-самую чуточку. А?
— Ну разве самую чуточку.
32. Затишье
Летом жизнь в институте обычно замирала, переставала бурлить. Пора отпусков. Как ни старалось начальство распределять отпуска равномерно по временам года, ничего не выходило. Толпы молодежи в коридорах редели, мельчали: самые высокие экземпляры пребывали в лагерях, защищая спортивную честь института, очень дорогую дирекции. Дни шли долгие, длинные, светлые, едва смежая ресницы на короткую белую ночь. Сложное очарование Ленинграда особенно чувствуется в такую пору.
В отделе было тихо. Фабрицкий уехал в Югославию, совместив научную командировку с туристской поездкой. Ган долечивался в санатории после микроинфаркта. Замещать себя Фабрицкий оставил Толбина. Ему было поручено вести все деловые связи отдела, представлять его на совещаниях, а также реагировать на анонимки, буде таковые появятся. Но, видно, анонимщик тоже утих или уехал в отпуск: за время отсутствия Фабрицкого пришла только одна анонимка, да и та какая-то вялая по тону и содержанию. Нового в ней было мало: Фабрицкий берет взятки запчастями для Голубого Пегаса, расплачиваясь за них машинным временем. Упоминались также две любовницы Фабрицкого, от одной из которых у него дочь-подросток. Толбин со свойственной ему аккуратностью скопировал документ своим мелко-наклонным почерком, написал опровержение и сдал куда надо. Копии того и другого он подшил в дневник рабочей жизни отдела, который всегда вел, когда приходилось ему замещать заведующего.