Не помню, как переступил порог консерватории, голова была занята, если выразиться научно, построением речевой модели убеждения.
По своей наивности я думал, что Нуриев сидит в одном из кабинетов консерватории и, чтобы попасть к нему, необходимо, как полагается в таких случаях, провести в приемной достаточное количество времени или вовсе записаться на прием задолго до встречи. Но, как оказалось потом, я сильно заблуждался.
– Рудольф Хаметович, я хочу представить вам комсомольского лидера из вашего родного города, его зовут Ринат Баимов, – сказал чиновник и тут же удалился прочь.
Передо мною, возле окна коридора консерватории, слегка прислонившись к отопительной батарее, стоял его величество Рудольф Нуриев. Балетмейстер был среднего роста, суховат, облачен в короткое черное драповое пальто, спортивную вязаную шапочку того же цвета и увлеченно читал книгу. Он не обращал внимания ни на студентов консерватории, проходивших мимо, ни на чиновников, трепетавших перед ним, проигнорировал он и меня. Но в нем отсутствовала и нарочитая надменность. Он не поднял глаз, когда я притворно кашлянул. Пауза затянулась. Я нервничал и никак не мог подобрать нужных слов. Посмотрел по сторонам, из-за угла в дальней части коридора торчала голова чиновника, который меня представил. Я вспомнил о своей жене и том, ради чего мы приехали. Все замерли в ожидании – что будет дальше? Что это за человек, который игнорирует даже всесильных чиновников?
Спасение пришло неожиданно. Я увидел, что маэстро читает сборник стихов французского писателя Шарля Бодлера, под названием «Цветы зла». Мало того, я смог прочесть на развернутой странице название самого произведения – «Альбатрос». Позже подумал, что это обстоятельство могло меня и не спасти, если маэстро читал бы книгу на французском языке, а не в переводе.
– Читать Бодлера интереснее, чем разговаривать с незнакомым человеком? – без доли иронии и сарказма спросил я.
– А что, в комсомоле вместо уставов теперь увлекаются Бодлером? – ответил он и впервые поднял на меня взгляд.
– Я не комсомольский лидер и никогда им не был.
В моих словах не было лукавства, просто в восьмидесятые годы я действительно возглавлял молодежное национальное движение, но оно никоим образом не было связано с комсомолом.
– Но вас так представили, – продолжал давить он.
– Но вас тоже представляют по-разному, но это не значит, что вы такой, – решился я на легкую агрессию, впрочем, и эта фраза была лишена иронии.
После моих слов балетмейстер неожиданно захлопнул книгу, встал в полный рост, ринулся в сторону коридора, откуда, как подросток из-за угла продолжал наблюдать за мной и моим собеседником чиновник. Моя последняя фраза пришлась ему не по душе, пойти за ним я уже не решился. Моя затея, в которую я верил с самого начала, рухнула в одночасье.
– Вы идете? – произнес Нуриев, повернувшись ко мне лицом.
– Меня никто не приглашал!
– Я вас приглашаю, пойдемте! – со снисхождением произнес мэтр.
Я послушно пошел за ним. Маэстро, шагая вдоль первого ряда зрительских кресел концертного зала, пальцем указал на место, куда я мог сесть. Он снял пальто, перед моими глазами запестрил яркий подклад, откинул спортивную шапочку. Вместо нее он надел цветастую беретку и целеустремленно поднялся на сцену. Хотя это была только репетиция, а не полноценный спектакль, зал вспыхнул аплодисментами. Улыбнувшись в ответ зрителям, Нуриев подошел к дирижерскому пульту. Он не стал брать долгой паузы, как только воцарилась тишина, начал дирижировать.
По первым нотам я уловил столь знакомую музыку из балета «Щелкунчик» великого композитора Петра Чайковского. (Сама постановка балета «Щелкунчик», под началом Рудольфа Нуриева, прошла в Татарском театре оперы и балета, а в консерватории проходила только репетиция). Не в обиду будет сказано в адрес композитора-гения, но музыка на тот момент служила для меня только неким фоном, я не акцентировался на ней, хотя и сам профессиональный музыкант. Все внимание было приковано к балетмейстеру, который к моему удивлению неплохо справлялся с функцией дирижера. Оркестр был сосредоточен и следовал в такт за каждым мановением дирижерской палочки. Все работало как единое целое, слаженно, складно, в унисон…
Да, возможно, мир приобрел гениального танцора, но потерял не менее талантливого музыканта. Музыка прекратила играть так же внезапно, как и началась, последний аккорд был не менее торжественным, чем первый. Сорвав очередные аплодисменты, Нуриев сошел со сцены. Я заметил одну особенность – лишний раз к нему никто не подходил.