— Евреев то развелось! Вот чем мне нравился Гитлер, — эта фраза была сказана совершенно без причины. "Он, что, погулял где-то?" — вскользь подумала Мейз, продолжая писать контрольную по математике.
— Зря рабство отменили, — заявил он уже на уроке истории на следующий день.
Мейз хотелось биться головой о стену, потому что его гундеж просто никогда не заканчивался. И ладно бы это было как с Лимбом, когда иногда даже интересно, так нет, Бельфегор олицетворял собой ненависть вообще ко всему живому!
Ему не нравилась ни одна национальность, ни какой-либо оттенок кожи, ни какая-либо одежда, ни даже голос или волосы.
— Заткнись! — закричала Мейз, что было сил, когда Бельфегор принялся едва ли не пересказывать ей события холокоста.
Демон на секунду замер, посмотрев на нее, а затем продолжил с того же места.
— Ну так вот, я тогда того адского ведьмака прооосто уничтожил! — с наслаждением протянул он. — Хотя он был и немец, даже чистокровный, но гей. Ну его сразу в печку за такое, — клокочущий смех раздался по комнате.
Мейз не выдержала, закрыла уши и просто завизжала в надежде, чем Бельфегору это не понравится и он пропадет.
— Бабы, какие же истерички! — раздалось совсем близко, хоть и сквозь ее крик приглушенно.
Последнее, чего Мейз ожидала и что действительно ее напугало, — ее ударили по щеке. Холодная, склизкая ладонь. Тьма прошибла тело вместе с болью и испугом. Эта тьма пробежалась импульсом по всем внутренностям, проедая их насквозь.
Мейз вскочила на ноги, хватаясь за щеку. Спина уперлась в стену, брызнули слезы.
— А нечего орать. — агрессивным, грудным голосом почти приказал демон.
Мейз вдруг почти парализовало. В голове не просто всплыло, а буквально встало непроглядной стеной перед ее глазами воспоминание. Ужасающее, которое не только ты, но и мозг захочет забыть навсегда.
"— Заткнись! — сильный удар мужской руки прямо по щеке, который поворачивает голову у маленькой девочки.
— Нет-нет, не надо! — кричит она в слезах, закрываясь руками. Щека горит. Шея, на которую пришлась часть удара широкой ладони, начинает стремительно красней, если сразу не синеть.
Отец больше ничего не говорит. Его взгляд меняется. Из бешеного, готового убить дочь прямо на месте, забить до смерти кулаками — как он еще неделю назад бился с кем-то во дворе, пока эта самая дочь кричала на всю улицу: "Пожалуйста, не бейте его!", почти срывая голос и еще не осознавая, как на голове появлялись уже не первые седые волосы, пока отца избивали, не слыша ее.
Неужели никто ее не слышал в тот момент?
Неужели ее никто не слышал сейчас?
Неужели ее никто не слышал никогда?
Но ее никто не спас ни тогда, ни сейчас, ни в какой-либо другой момент. Даже отец, который на секунду осознал, что сделал, что сотворил с ней уже в который раз, повторит это вновь.
А девочка, ни в чем неповинный ребенок, который просто выгораживал младшую сестру, или маму, или не смог нормально ответить на вопрос: "Любишь меня, дочь моя?", или просто сказал что-то хоть немного поперек, сегодня опять будет дрожать в кровати, завтра замазывать синяки тоналкой и все же разревётся прямо в школе из-за того, что у него болит шея, потому что ударил отец. И никто ей не поможет."
— Вот это тебя накрыло! — Бельфегор был преисполнен радости. И если бы его глаза не были человеческими, то сейчас они бы непременно горели.
Но вот у Мейз глаза были тоже человеческими. И это не помешало ей зажечь в них огонь.
— Вот только не надо тут выпендриваться, — уничижающе фыркнул Бельфегор, отмахиваясь от нее.
Но Мейз пора бы закрыть один гештальт.
— Я не позволю поднимать на меня руку!
— Мне глубоко плевать, че ты там не позволяешь, — нападающе заявил он Мейз, подаваясь вперед.
Но вот только Мейз не подняла руки, чтобы прикрыться, не получить новый удар.
Она выкинула сжатый кулак вперед, ударяя демона со всей силы прямо в нос.
— Вот сука! — закричал он, хватаясь за нос.
— Да пошел ты! — закричала она в ответ, сжимая запястье, которое пронзило такой болью, будто она ударила булыжник, а не чертового демона.
— Я убью тебя! — демон и без своих корон и светящихся глаз внушал страх.
Мейз хотелось убежать, забиться в угол, рыдать, кричать. Но такой слабости она себе позволить больше не могла. Барнс решила больше никогда и никого не бояться. И даже если бы было исключение, то точно не ради третьего греха.
Она вскинула руку как раз в тот момент, когда Бельфегор занес свою, чтобы ударить ребенка вновь. Весь удар пришелся на локоть. Рука девушки дрогнула от боль, но вторая тут же раскрылась ладонью и устремилась в грудь Бельфегора.