"Как так вышло, что всё разрушилось?"
В голове крутились мысли о том, что её ожидало впереди, о том, как изменить свою жизнь и от чего она на самом деле бежит.
Мейз прикрыла глаза. Душа болела. Черт, сколько же боли она пережила.
В ушах по-прежнему стучало, но это уже не было просто физическим проявлением страха — это было отголоском мучительных воспоминаний, которые терзали её сознание. Каждый вздох давался с трудом, словно в грудной клетке сжималась невидимая рука, заставляя Мейз чувствовать себя загнанной в угол.
"Почему всё так ужасно?" — вопрос, который донимал её, словно крик, отголоски которого не утихали. В голове возникали яркие образы старых травм: резкие слова, которые оставляли шрамы; взгляд матери, полный разочарования; и одиночество, которое её преследовало, словно тень. Каждая из этих картин врезалась в душу, создавая невыносимую боль, от которой хотелось закричать, но Мейз могла лишь сжать зубы, чтобы подавить порыв.
Каждый удар сердца отражал ненависть к той, кем она когда-то была, к тем страхам, которые ограждали её от истинной жизни. Она чувствовала себя оставленной в этом мире, полном суеты и разрушений.
Мейз открыла глаза, и на лице её отразилась решимость. "Я больше не позволю боли управлять мной," — произнесла она про себя, словно заговор, который обещал защиту. Эта ослепительная искра надежды смешивалась с её страданиями, и в глубине души вдруг зародилась новая сила. Она знала, что, несмотря на все предательства судьбы, эта боль станет частью её истории — возможно, даже её силой. С каждым вдохом, с каждой каплей боли она приближалась к своему новому "я", к той версии, которая больше не боится страдать, а готова сражаться за свою свободу.
— Давай, двигайся, — шептала она самой себе, будто это могло добавить ей мужества.
Сжав кулаки, она вновь побрела вперед. Окружающий её мир стал смутным, расплывчатым, когда пыль оседала. В голове возникали образы её прошлого: отец, рядом с которым всегда нужно было быть тихой и только соглашаться; мать, которая отправляла ее к нему, чтобы защитить себя. А маленькая Мейз просто хотела свободы. Как всё это можно было изменить?
Улицы были пусты. Редкий дождик, который Мейз неожиданно заметила, распугал всех и заставил забиться в теплые дома и смотреть на красный закат, пробивающийся сквозь тучи.
"Тоже так хочу…" — тоскливая слеза — или может дождевая капля — стекла по щеке.
Свет сквозь листву заставил её остановиться и окинул взглядом воздух — он был полон аромата сырого дерева и свежести земли. Деревья, казалось, протягивали к ней свои ветви, словно приглашая в свои объятия. Мейз ощущала, как огонь внутри нее тлел.
— Хочу домой…
Глава 19
Вначале была боль.
Кровь стекала из порезанных вен. Палец, дрожа вырисовывал на холодном кафеле пентаграмму. Смех прорывался сквозь рыдания.
Мейз не верила, что получится. Но во всяком случае, она будет свободна.
Глаза уже закатывались. Рука опустилась, смазывая пентаграмму.
"Еще чуть-чуть и я буду свободна".
Но где-то в этом блаженном чувстве она прекрасно ощущала страх. Мейз не хотела умирать…
— М, сладкий ангелочек, — раздался голос. Она не была уверена, что он не мерещился, поэтому не открывала глаз. — Что же привело тебя к желанию продать душу?
— Я хочу… свободу… — прошептало обессиленное тело. Сознание медленно ускользало.
— Ну нет, цветочек, такого я дать тебе не смогу, — продолжал голос. — Можешь попросить жизни, удачи, чтобы кто-нибудь умер, может быть денег, телефон — представь, однажды один олух попросил ваш новомодный айфон. А теперь торчит душу Вельзевул.
— А… чувства? — сухие губы едва двигались. Мейз попыталась открыть глаза, но кроме мутных очертаний ничего не видела. — Чувства можно попросить?
— Любовь просят очень часто, — ответил ей голос, а затем усмехнулся. — Но никто не умеет правильно ставить на нее ограничения.
— Я хочу решимость.
— Пардон? — мужской голос ответил не сразу. Похоже был удивлен. — Никто еще за такое душу не продавал.
Мейз не ответила. Едва ли она уже мыслила.
— Ладно, ладно, — она не почувствовала, как ее кровавой руки коснулись в рукопожатии. — Душу за решимость, цветочек.
Голос неожиданно зазвучал у самого уха.
— А теперь сделай все, что хочешь. Умирать тебе рано.