В этот же момент она отключилась.
"Все иллюзия и тлен. Меня больше не существует".
Резко раздался громкий звук, который она не спутает ни с чем. Входная дверь в квартиру открылась. Мейз раскрыла глаза в ужасе, глядя в зеркало перед собой. Она стояла в ванной комнате, одетая, а по рукам текли оставшиеся капли крови.
Она быстро повернула голову к ванной. Та была окрашена в красный ее собственной кровью, а кафель на месте пентаграммы был прожжен.
— Спряталась?!
Дверь в ванную дрогнула, с той стороны ее очень сильно потянули на себя. Щеколда, которая и без того была выгнута, сорвалась с двери. Мейз смотрела на отца во все глаза.
"Я же почти сбежала…"
Было больно, досадно, обидно… Единственный выход смертью и то не сработал.
— Ужин мне приготовь! — отец, ничего не замечая, схватил ее за шкирку и выбросил в коридор. — Прятаться от меня вздумала!
— Я не пряталась… — промямлила она, опуская голову и обнимая себя за плечи.
— Двойку получила? — он схватил ее за грудки.
Большое лицо с нависшим веком, перечеркнутое шрамом, замаранное в машинном масле, брызжило слюной сквозь поломанные зубы.
— Нет… — Мейз старалась сдержать слезы.
— Не реви, тряпка, — отец отпустил ее и с силой толкнул в сторону кухни. — Ужин подогрей.
Мейз короткими шажками двинулась в сторону кухни. Она слышала, как отец зашел в гостиную, где он спал, и включил телевизор, плюхаясь в грязной одежде на расправленный диван.
— И побыстрее!
Дрожа всем телом, она налила суп и поставила его в микроволновку. Красные капли перетекли на ложку и упали на пол. Она потерла их носком и помыла ложку. Мейз попыталась оттереть кровь, но та начинала бежать из прорезанной кожи снова и снова.
В голове набатом бил пульс. Кажется, она почти не моргала глядя на руки.
— Долго тебя еще ждать, неблагодарная шлюха?!
Мейз крупно вздрогнула, на негнущихся ногах достала поднос, поставила на него горячую тарелку и достала хлеб. Отец любил есть суп с двумя ломтями черного хлеба.
Она положила его, а затем достала из подставки нож.
Нож.
Он блеснул в свете потолочной лампы.
Нож.
Мейз смотрела на него, не моргая.
Нож.
Кровь перетекла на рукоятку.
Нож.
Капли упали прямо на хлеб.
В мутном отражении металла Мейз увидела себя.
Пустую. Разбитую. Готовящую обед для отца сразу после неудачной попытки суицида, которую он даже не заметил.
Нож.
Раздались громкие шаги. Отец оказался на кухне с пультом в руках.
— Уснула что ли?!
Голос был таким громким… Но Мейз не слышала его.
— Мейзакин!
Нож.
Девушка не чувствовала ничего. В голове стало пусто. Пульс кажется вообще остановился.
Она развернулась.
Нож.
— Ты порезалась? — ахнул отец, наконец замечая ее кровь.
Мейз молчала.
— Дочь, что с тобой? — она ненавидела, когда он называл ее "дочь".
Она ненавидела, когда он также называл ее полным именем. Ненавидела, когда он выплевывал из своего рта гадкие слова. Ненавидела, когда он вообще говорил.
Ненавидела, что он дышал.
— Мейзакин?
Нож.
"Я убью его. И тогда мои страдания кончатся", — полная решимости мысль раздалась эхом по всему ее телу.
Глаза загорелись огнем.
— Да что с тобой? Ну-ка опусти нож!
Нож.
Нож поймал его испуганное выражение лица. А ее память навсегда запечатлела это воспоминание.
Мейз била. Била и не останавливалась. Отец не мог сдвинуться, старался прикрыться, но она била снова и снова. Нож входил по самую рукоятку в круглый живот, раскрытую грудь, толстую шею.
Раз за разом.
Она кричала. Кричала, вымещала всю свою ярость, которая скопилась за столько лет. Руки не дрожали, а в голове не было ничего кроме одной мысли.
"Убить".
Отец навалился на стену и упал. Нож застрял прямо в его сердце.
— Я ненавижу тебя… — прошептала она.
Его — еще минуту назад пьяные — глаза в ужасе смотрели на нее. Ужасе и сожалении. Он смотрел так всегда после того, как ударит ее так, что чуть шея не сворачивалась. Но теперь жертвой была не она. Не дочь, которую он должен был любить и защищать. А та дочь, которую все эти годы он ломал. Медленно, но основательно.
— П-прос…
Он не успел сказать ничего. Кровь из-за рта вынесла последние слова, а вместе с ними и жизнь.
Кровь стекала по рукам, капала на пол, сливаясь с грязью под ногами. Отец лежал перед ней, широко раскрыв глаза. Его толстые пальцы судорожно сжимали край футболки, пропитанной алым. Он уже ничего не мог сказать. Из его рта вытекала только пена, смешанная с кровью.