Остановилась она только в парке, в самом его центре, где никого не было в этот поздний час.
И тогда зарыдала.
Не громко, не истерично — тихими, бессильными рыданиями, которые душили её, как петля. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с тушью и тональным кремом, оставляя на щеках грязные разводы.
— Тебе некуда идти, — прошептал Велиал.
Она подняла голову.
Он стоял перед ней, сгорбленный, с чёрной короной из пылающей тьмы. Капли чего-то густого и тёмного сочились с его пальцев, падая на землю и оставляя после себя чёрные пятна.
— Но я могу помочь.
Мейз вытерла лицо рукавом.
— Чего ты хочешь?
Демон склонил голову набок, как учёный, рассматривающий интересный экземпляр.
— Ты уже продала душу. Теперь я просто хочу... поиграть.
Он протянул руку, и в его длинных пальцах материализовался нож.
Тот самый.
С узким лезвием и чёрной рукоятью.
— Ты знаешь, что делать.
Мейз не могла оторвать глаз от лезвия. В его отражении она видела себя — пустую, разбитую, но...
Свободную.
— Нет! — Мейз выбила нож из его рук.
Чёрный нож с лязгом упал на асфальт, подпрыгнув на дорожке. Велиал замер, его корона из тьмы дрогнула, будто от порыва ветра, а впалые глазницы сузились.
— Как глупо, — прошипел он, но в его скрипучем голосе впервые прозвучало что-то кроме привычной насмешки. Раздражение? Досада?
Мейз не успела ответить.
Воздух вокруг внезапно сгустился, запахло озоном и горькой полынью. В парке появились четверо.
Суми.
И с ней — трое незнакомцев.
Суми в своем фирменном готичном образе — черный плащ, длинная юбка, серебряные подвески. Рядом — высоченная брюнетка в кожаной куртке, миниатюрная блондинка в нелепом цветном костюме (выглядела как клоун на похоронах) и мужчина в идеально сидящем черном костюме, лениво постукивающий тростью с серебряным набалдашником.
Разные как день и ночь. Но объединял их один мертвый взгляд — холодный, оценивающий, будто Мейз уже лежала на столе патологоанатома.
Ведьма в коже шагнула вперед, каблуки вонзились в землю.
— Мейзакин Барнс, — её голос звучал чётко, как удар хлыста по обнаженной коже.
Мейз узнала её черты моментально, одна из салемской династии Мартин. Очень похожа на Флоренц. Вероятно, старшая сестра.
— Тебе нельзя выходить за пределы академии.
Суми стояла чуть позади, её пальцы нервно сжимались и разжимались. Глаза горели странным огнём — между яростью и... чем-то ещё.
— Мы могли бы убить тебя здесь и сейчас, — сказал мужчина, качая трость из стороны в сторону.
Мейз не шевельнулась. Она чувствовала на себе тяжёлые взгляды, слышала, как Велиал тихо хихикал у неё за спиной, его гнилостное дыхание обжигало шею, а черная лужа мочила ее кеды.
— Но мы даём тебе выбор.
— Какой? — голос Мейз был пустым, выжженным.
— Клятва, — изрекла Суми.
Она сладко улыбнулась и подняла подбородок.
— Какая еще клятва, Анталия? — спросила маленькая ведьма, оглядываясь на нее.
— Верности, Велора, — ответила Верховная.
Мартин сжала зубы, но ничего не сказала. Мужчина усмехнулся.
Велиал рассмеялся настолько громко, что, казалось, ведьмы и ведьмак услышали это.
Тени сгущались, обволакивая группу плотным магическим туманом.
— Убей их. Перережь всем глотки, кроме этого самовлюблённого ублюдка. Он единственный честен в своей подлости. Прямая дорога на мой круг.
Мейз стояла неподвижно. Её пальцы впились в ладони так, что под ногтями выступила кровь, но она не шевельнулась.
Перед ней выстроился Совет Ковена, о нем как-то рассказали на истории магии.
Старшая Мартин смотрела на неё строгим, но не жестоким взглядом. В её карих глазах читалось скорее усталое разочарование, чем злоба.
Неизвестный ведьмак с серебряной тростью лениво постукивал набалдашником по ладони — совсем не мог стоять спокойно, хоть и с виду походил на аристократа, двигающегося исключительно размеренно. Его ухмылка говорила сама за себя — этот человек наслаждался чужим унижением.
Велора, хрупкая блондинка, напоминала невинный полевой цветок. Если бы не её глаза — холодные и голодные, как у хищницы, почуявшей кровь.
И Суми.
Верховная.
Та, что держала её жизнь на тонком волоске.
— Ты убийца, Мейз, — произнесла Суми мягко, почти с материнской заботой. — Но я могу защитить тебя. Если ты вернёшься.