— Защитить? — голос Мейз дрожал. — Или сделать своей куклой?
Мартин тяжело вздохнула.
— Ты сама понимаешь, что вне стен академии тебя ждёт только смерть.
— Или суд, — добавил ведьмак, поднимая подбородок. — Медленный, болезненный суд.
— Ой, давайте уже накажем ее! — Велора захлопала в ладоши, её голосок звенел, как колокольчик. — Маленькие ведьмочки не должна перечить Верховной.
Мейз перевела взгляд с одного на другого. На Велиала, который нашептывал ей кровавые фантазии. На Суми, чьи тёмные глаза неотрывно следили за ней.
"Я никогда не смогу сбежать от нее, не разорвав связь. И как сказал Велиал, демоны будут преследовать меня… Моя семья в опасности со всех сторон".
И... сдалась.
— Хорошо.
Уголки губ Суми дрогнули в едва заметной улыбке.
— Тогда пойдём.
Академия — отстроенная после борьбы ангела и демона — встретила их ледяным молчанием.
Студенты были в столовой, когда она и Совет проходили через академию в лес Чарити. Видимо, снова разрешили есть всем вместе. Как же изменилось все за несколько дней, что Мейз не было.
Шепотки, смешки, полные презрения взгляды — всё это обрушилось на нее, будто град.
— Смотрите-ка, Барнс вернулась!
— Говорят, она своего отца зарезала во сне...
— А теперь разобщила нас всех!
Мейз шла, опустив голову. А ведь правда, все из-за нее.
Суми двигалась впереди, не удостаивая толпу ни взглядом.
Велиал, невидимый для других, шёл рядом, его шёпот резал слух:
— Они смеются над тобой. Ты действительно позволишь этим червякам издеваться над собой?
Но Мейз молчала.
Лес Чарити встретил их густым туманом. Мейз не думала ни о чем, не замечала петляющей дорожки, просто шла за Советом. Она чувствовала себя опустошенной и обреченной…
Древние деревья, чьи стволы были испещрены магическими рунами, образовывали мрачный круг. В центре лежал чёрный камень, испещрённый письменами — здесь давали самые важные клятвы. Здесь же карали предателей.
— На колени. — приказала Суми, вставая перед камнем. Совет встал полукругом.
Мейз поморщилась, но опустилась на колени перед камнем. Холод сырой земли проникал сквозь ткань брюк.
— И ты стерпишь это?! — закричал Велиал, разводя под собой грязь из самой настоящей скверны.
"Помоги мне…" — почти сорвалось с ее губ.
— Убей их! — закричал демон.
Но Мейз не могла.
Суми подняла руку, и вокруг них вспыхнули синие огни.
— Повторяй за мной.
Мейз закрыла глаза. "Пожалуйста, спаси… Мне нужна лазейка…"
— Я, Мейзакин Барнс...
— Я, Мейзакин Барнс... — её голос звучал глухо, будто из глубины колодца.
"Велиал!"
— Чертова ведьма! — закричал он.
Суми медленно обошла камень, ведя по нему пальцами.
— Клянусь в верности Верховной Анталии Суми...
Горло Мейз сжалось. По щеке побежала слеза.
— Клянусь в верности Верховной Суми...
— И признаю её власть над своей судьбой.
Наступила пауза.
Черная лужа намочила ее джинсы.
Суми наклонилась, её губы почти коснулись уха Мейз:
— Говори.
Это сказал Велиал.
Черная лужа затекла под камень.
Мейз открыла глаза.
— ...И признаю её власть над своей судьбой.
Руны на камне вспыхнули кроваво-красным с черными вкраплениями. Мартин, единственная следившая за камнем, нахмурилась. Воздух дрогнул от мощного выброса магии.
Клятва была дана. Но правильно ли?
Суми протянула руку, помогая Мейз подняться. Её прикосновение было холодным.
— Добро пожаловать домой.
Из тени раздался смех Велиала.
— Сыграем с Верховной, ведьмочка?
Мейз улыбнулась. О да, они сыграют.
Глава 20
Стены академии стояли безупречно ровные, будто недавнего разрушения и не было. Свежая штукатурка, новые витражи, даже паркет в холле блестел, как будто его только что натерли воском. Мейз медленно шла по коридору, пальцы скользили по гладкой поверхности стен — ни трещин, ни следов осыпающейся штукатурки.
"Как будто ничего и не было..."
Её комната оказалась совсем другой. Больше, светлее. Новый письменный стол, широкая кровать с темно-синим покрывалом, даже окно было шире. А зеленые обои сменились на бледно-голубые.
Но вещи... её вещи так и не вернулись. Ни фотографий, ни старого свитера, который когда-то вязала бабушка.
"Как будто меня стерли..."
Дверь скрипнула. В проеме стояла Сандра, её рыжие волосы растрепались, а глаза горели недовольством.