«Интересно, он знает, что магию слышно отсюда?» — подумал Рауль.
Нужно было рассмотреть все артефакты ближе, но повод к обыску еще звучал как паранойя. Въедливый Бердинг потребует больше причин.
Капитан и в самом деле был не в духе. Вернулся и на построение без четверти девять он согнал не только моряков, но всякий люд, приписанный ко шхуне. В шеренге плечи развернули все — и плотник с кузнецом, и прочие мастеровые, даже вольнолюбивый Оскарис смиренно стал навытяжку. Священник притулился в конец шеренги сам. Бердинг вышагивал хмуро и поначалу безмолвно, потом его глаз поймал хромую Дисциплину, тотчас свалившуюся в люк, и тут он осознал все окончательно. Начальство прорвало.
Прямые, но понурые, мореходы выслушали многое о том, как за одну седмицу забыли всякий распорядок. Отныне начинать свой день им предстоит с семи, до завтрака он сочинил им упражнения (магам — отдельно), а сход на берег разрешил не дольше, чем на два часа. На это заявление вскинулось много бровей, но капитан остался грозен и неумолим. Конечно, Ирдису он сделал исключение, как того требовала служба.
Впрочем, больше сегодня интендант и сам никуда не пошел и остался со всеми влачить сей тоскливейший день новой жизни.
Распорядок включил работу с парусами (еще не разу от столицы не пригодившимися), внеплановую чистку камбуза, и несколько даже банальной муштры. За принятием нестройного парада матросов отпустили на обед, а благородным было велено тащить оружие. Фехтование продлилось еще час, а после перерыва на говяжий суп Бердинг заставил магов ставить и сбивать щиты до одурения. Рауль терпел — он и сам подумывал этим заняться. Мартьен практиковался тоже без нытья, только Оскарис пробовал отлынивать («Я к картам в это время, можно?»), но капитан повысил глас, и книжному червю пришлось встать в пару к лекарю.
Вечерний смотр Бердинг тоже начал рано. Он показался мягче: кого-то похвалил за прилежание, лекарю почти без гнева велел убрать черепаху из рук, но размечтаться не пришлось — сходни на портовый пирс до завтра показательно втянули.
Как ни беспечен капитан казался внешне, а брожения в городе ночью он запретил всем, за исключением Авося. Коту он воспрепятствовать не смог, но на его отбытие в порт по канату посмотрел не менее сурово.
Впервые после швартовки в Арсисе Рауль улегся на правильном месте и вовремя. Кусачее казенное одеяло он подтянул к подбородку с каким-то даже умиротворением — так лучше, чем на полу в инженерном отсеке, и даже отчего-то правильнее, чем на перинах в материнском доме. К тому же, никто не пытался его утопить никто не укорял в недуге пьянства. Все три «УЛ» лежали под его подушкой, и мага окутал блаженный покой.
— Спишь, Дийенис?
Рауль вздохнул, не открывая глаз — чарованное от напастей белой ночи, окно не пропускало свет в их тесную каюту.
— Нет.
Мартьен поднялся на локте и посмотрел во тьму напротив своей койки. Двух лейтенантов разделял широкий стол с одной чернильницею на двоих. Общими был и узкий книжный шкаф, и шифоньер для формы, и медный умывальник у двери. В пути соседство не мешало — навигаторы все равно несли вахту по очереди. Теперь, в порту, мозолили глаза друг другу день и ночь.
— Хотел сказать про сбитень.
«Началось», — определил Рауль, удерживая новый тяжкий вдох.
Сегодня он не сбежал в инженерный отсек — и напрасно. Мартьен даже на «вы» его теперь не звал, но первый навигатор не поддался этой резкости.
— Извольте.
— Я знаю, что это не ты.
— Не я? — Рауль все-таки распахнул глаза в нависший темный потолок.
— Не ты его подсунул. Ты не из тех, кто бьет исподтишка.
Вот это диво — на него не вытряхнут телегу новых обвинений?
— А кто — из тех? — уточнил он осторожно.
Мартьен помолчал, потом упал обратно на подушку.
— Не знаю. Но скотина еще та. Я не могу представить, что из наших.
«О, если бы…»
— Кто-то сломал усилители, помните? — мягко направил Рауль его мысль.
— Тогда я думал, ты выслуживаешься. Но сбитень — это слишком. Он хочет нас здесь задержать?
Неплохо — мысль потекла по правильному руслу.
— По видимому, так. Я присматриваюсь кое-к-кому, но сходу обвинить нельзя.
— Не скажешь?
Рауль помедлил, глядя вверх.
— Нет. Рано.
Мартьен незримо хмыкнул в темноте.
— Я говорил — ты слишком благородный чистоплюй.
Застыла тишина, только в бока «Императрицы» стучались соленые воды.
— Еще одно, Дийенис… Извини.
Вот даже как! Рауль не отвечал, и сам Мартьен продолжил: