— Ну ведь и точно — земляк! — воскликнул парень. — А я — Виктор. Пошли быстро, сейчас я тебя оформлю в лучшем виде.
— Чего, куда? — насторожился Веня, но парень уже тянул его за руку.
Веня опомниться не успел, как сидел в каком-то закутке и писал под диктовку заявление, заполнял какие-то бумаги, автобиографию вымучивал. Виктор торопил его, подгонял, будто они на поезд опаздывали. Перо скрипело по серой бумаге, цепляясь за неровности. Веня пыхтел, краснел, аж взмок от усердия, укладывая свою жизнь в предложения. Короткая получилась жизнь, в полстраницы, и, наверное, нескладно написанная, но Виктор перечитать ее не дал, из-под руки выдернул еще не высохшие листы, за руку поволок Веню к каким-то дверям.
— Так это… прописка у меня, — пробовал объяснить ему Веня, но Виктор подтолкнул сзади и сказал, сияя:
— Шагай, земеля, не боись. Скажешь там, в жилье не нуждаешься. У меня пока поживешь.
Веня вошел, несколько оглушенный напором парня, и на вопрос представительного лысого дядечки: «Что у вас?», так и ответил:
— Жилья не надо. У земляка поживу.
Дядечка веселый был, не строгий, засмеялся, документы его взял, стал выспрашивать. Быстро самую суть Вениной тревоги определил:
— Значит, сбежал из колхоза!
— Дак это… председатель у нас… несознательный.
— Вот-вот, — согласно закивал дядечка. — Все они, председатели, такие. Думают, только они страну кормят. А ведь еще в древности сказано: «Не хлебом единым…» Да… Не хлебом, а и рыбой. — Дядечка опять засмеялся и черкнул на заявлении, по-свойски подмигнул: — Ничего, это мы уладим. Иди оформляйся.
А Виктор был стопроцентный бич. Но бич тихий. Он и пить старался по возможности тихо, без скандалов и драк. Он не потерял еще способности смотреть на себя несколько со стороны, и хоть часто приходилось ему иметь дело с такими же пропойцами, как сам, он все же серьезно себя от них отличал, считая свое положение временным, надеясь, что однажды поутру удача улыбнется ему в распахнутое окно и каким-то — ох, если бы знать каким! — способом вычеркнет два последних бичевских года и вернет к той жизни, от которой у него еще осталась сшитая в ателье двухцветная курточка «москвичка».
Эта ни на чем не основанная надежда жила в нем как серьезная жизненная установка, последняя зацепка. Она отличала его от прочих бичей. Вернее, он думал, что у других, совсем погрязших, такой зацепки нет, хотя на самом-то деле у них, у каждого его собутыльника своя была мечта и своя мысль, за которую они цеплялись, надеясь, что она выведет их на свет божий. Но у Виктора, из-за его учености, что ли, двух лет мореходки, эта мысль проявлялась в поведении как-то заносчиво, высокомерно, отчего другие бичи втихаря его презирали и ничего, кроме корысти, при общении с ним не искали.
Утро этого дня не предвещало ему каких-то изменений в судьбе. Из вчерашних бутылок, выжимая из каждой заветные капли, он навел «утренний коктейль». Как ни мала была доза, ее хватило на то, чтобы он смог прийти в чувство, ополоснуться под рукомойником и, натянув фасонистую куртку, поглядеть в осколок мутного зеркала. То, что он там увидел, заставило его сморщиться и закрыть глаза.
Предстоял новый день, который надо было чем-то заполнить и как-то насытить себя. Поскольку он нигде не работал, вопрос о пропитании был не праздный, но главным все же оставалось желание поправиться, снять головную боль и немощное дрожание рук.
Слабо и безнадежно шевельнулась мысль о новой жизни, но он тут же отодвинул ее подальше, чтобы не мешала, решив испробовать вначале привычный и несложный путь: добраться до флотского отдела кадров и там, потолкавшись, чего-нибудь поискать.
Нерешительного новичка Виктор приметил сразу, но, зная по опыту, как пуглива «деревня», он собрал всю свою выдержку и ждал удобного случая, чтобы к нему подступиться. Увидев у него в руках сундучок, он пристроился перед парнем и исподволь, не спеша, стал пихать его ногой, будоража общественное мнение. А когда мужики вокруг дозрели и стали силой выпихивать парня из очереди, Виктор очень естественно взял его под свою защиту.
Минимум два дня устойчивого благополучия были ему обеспечены.
— Ну что? Как дела? — кинулся Виктор к вышедшему из кабинета Вене.
Но у того в уме все еще звучало название той мудреной должности, на которую его приняли, и он спросил:
— Слышь, паря, а ктой-то будет — камбузный рабочий?
— Первый человек на судне. Самый первый, — не очень ясно ответил тот, увлекая Веню на свежий воздух.
Приобщение Вени к морской жизни произошло так быстро, что он с трудом в это верил, и пока шли от порта в горушку, вверх по булыжной мостовой, все допытывался у своего нового друга: