Стояла белая полярная ночь, белесое солнце слепило глаза, и так же бело отсвечивала вода, колыхаясь, словно расплавленное олово, и чайки летали белые и роняли на воду белые круги, но такая густая, беспросветная чернота была у Вени в душе, что он не знал, сидеть ли здесь, ожидая, пока все тепло его по каплям просочится в океан, или сделать два шага вперед и разом оборвать беспросветную темноту.
Может быть, и шагнул бы он, да вахтенный матрос с «Пикши», уютно кемаривший под кормовым трапом, вдруг очнулся, сладко выгнулся затекшим телом и, увидев на причале странную фигуру в трусах, удивился:
— Брось, браток, днем позагораешь. Ночью солнце неактивное! — И пригласил: — Заруливай!
Матроса звали Саша Трофимов.
Перебрался Веня на «Пикшу», пожал теплую Сашину руку и все рассказал о себе.
Обул, одел его Саша, дал хлеба пожевать и показал в кубрике свою койку.
Веня никогда на холяву не жил и принять милостыню не мог. Дары Сашины отработал сполна: всю ночь мыл коридоры и гальюны, а под утро уже и до наружной палубы добрался; и когда на чай Саша его позвал, вошел в салон с достоинством и без стеснения поглощал белый хлеб, тонко намазывая его сливочным маслом, редко виденным дома, и снова излагал свою историю.
Парни ему сочувствовали, посмеивались незлобиво и придвигали масло, которое на флоте можно есть без ограничений.
Когда человек в беде, а перед ним безбедные, но ничем помочь не могут, они чувствуют, будто сами виноваты, и стараются вину свою загладить добротой.
Веня на «Пикше» стал заметным человеком, и сам стармех Василь Палыч Дугин подарил ему новый ватник и устроил экскурсию по машинному отделению, которая не прошла бесследно по двум причинам: перво-наперво проникся Веня живым интересом к работе сложных механизмов, а потом, когда уже вылезать собрались, окропило Веню котельным мазутом. Веня было расстроился — весь костюм его новый в грязи, а «дед» засмеялся, выдал свежую робу и поощрил: «Теперь ты у нас крещеный. Считай, что приписан к машине, наш будешь человек». Стал с тех пор ему Дугин «крестным» на всю последующую жизнь.
Чтобы в долгу не остаться, Веня сам себе искал дело: простоял две вахты у трапа, грузил с командой продукты, мыл бачки на камбузе, а в последнюю перед отходом ночь, увидев на корме позеленевшую рынду, оттер ее кирпичом до золотого блеска.
Новая жизнь была обильна всем — друзьями, едой, впечатлениями. Веня воспринимал ее как неожиданный подарок судьбы и все ждал, что она вот-вот кончится. Уйдет от причала «Пикша» — и он тоже пойдет. Куда конкретно пойдет, он представлял неясно. Впереди было, конечно, море, но между морем и теперешней жизнью зиял темный провал, который неизвестно как нужно преодолеть. Он понимал, что преодоление это не сулит ему легкого пути, и та перспектива, которую раскрыл перед ним Дугин, не разуверила его в этом.
«Крестный» не считал его безвинно пострадавшим, хотя и сочувствовал от души.
— Любишь кататься — люби и саночки возить, — сказал он на прощание. — И готовься, холку нагни ниже, груз в них будет не слабый, сам нагрузил. Коли выйдешь отсюда — о море забудь. Никто тебе беспаспортному визу не откроет. А станешь его получать — выяснится, что ты дезертир с трудового колхозного фронта, к тому же подлог совершил. Скорее всего, вернут в колхоз, а может быть, и дальше пошлют. Время сейчас такое, всякое случается.
— Так я ведь для моря взял-то. Мой он, документ этот, — пробовал возражать Веня.
— Твой-то твой, но еще и государственный. Ты этим пренебрег. Жил в колхозе, а рассудил, как единоличник.
Веня не понял, почему ему нельзя в море, но больше возражать «крестному» не стал, спросил только, подавив вздох:
— Что же мне делать?
И не услышал ясного ответа.
— Не знаю, Веня. Не берусь советовать. Может, и подождать стоит. Но ожиданием ты вину свою усугубишь. Решай, дорогой, сам.
Что такое «дальше», куда могли его послать, Веня тогда не очень понимал. Возвращение в деревню представлялось ему позорным отступлением. Большой вины за собой не чувствовал, а коли так, то и усугублять особо нечего. За время, проведенное на «Пикше», Веня так полюбил судовую жизнь, так усвоил ее и принял, что никакого другого существования представить себе не мог. И он решил подождать. В глубине души надеялся, что есть еще один вариант, не предусмотренный «крестным»: может быть, о нем вспомнят, найдут его, и когда он все расскажет — выправят новые документы и пошлют в море, догонять лихтер «Медвежий». Тогда все само утрясется и не надо будет рисковать, подвергая себя опасности лишиться моря вовсе. Пока-то оно все-таки рядом.