Веня любил провожать пароходы и каждый раз, волнуясь, подолгу смотрел им вслед. Он глубоко вздыхал, усмиряя бьющееся сердце, от непонятных чувств на глаза набегали слезы. Ему и жалко их было, и тревожно, что, оставляя берег, становились они беззащитными, уязвимыми, и вместе с тем он словно радужное свечение вокруг них различал, будто наполнены они были счастьем от предстоящей близкой встречи с морем. Он посылал с ними привет морю и приближался к своей мечте.
«И эта старая туда же…» — с сочувствием подумал он про баржу и вдруг прочел на ее борту надпись — «Медвежий».
— Мой пароход-то! Мой лихтер «Медвежий»! — закричал он, радостно оглядываясь. Но рядом никто не стоял.
И радость вдруг его оставила, уступив место жгучей обиде.
— Эй, что же вы, на лихтере? Возьмите меня! Я ваш. И место мое свободно. Как же так? Меня направили, я значусь! — взывал Веня.
Баржа понуро следовала за натянутым тросом. На палубе ее не было людей. Веня узнал, что такое лихтер: тупоносое, глупое корыто, которое движется куда его тянут. Нет у него ни своего хода, ни руля, ни ветрил.
— Ну и ладно, пускай, не надо мне такого, — всхлипывая, бормотал Веня. — Пусть уходят. Я сам.
Так он понял, что про него забыли, никто не ищет, не вспоминает, и от этого почувствовал себя страшно маленьким, одиноким, брошенным. Он, такой большой, единственный Веня Егоров, со своими чувствами, желаниями, с мечтой, — он, оказывается, никому не нужен.
— Не может быть! Не может быть! — повторял Веня, стуча кулаком по поручням.
Он вспомнил потом слова «крестного» и понял, что тот был прав. Умом Веня сознавал, что выпал из общей цепи людей, жизнь которых подчинена разумному порядку. Он сам шагнул за ворота и остался вне закона, исключив себя из всякой человеческой общности — города ли, деревни или семьи, и теперь, если захочет вернуться в общее людское русло, за грехи свои должен расплатиться сполна. Пусть не украл он, не предал никого, кроме себя, никому другому вреда не причинил, но — нарушил некую законную связь, тот порядок, которым власть осуществляет справедливость; раз нельзя жить без документов, значит, есть в этом свой смысл, может, до конца ему и неясный.
Он превратился в «человеческую ошибку», такую же, как уполномоченный или завмагша, и потому подлежит наказанию. Но сердцем он не мог с этим смириться, ему казалось, что тюремная тяжесть наказания не соответствует мере сознаваемой им вины, и продолжал жить, как живется.
Теперь, из пятнадцатилетнего далека, жизнь эта виделась ему в расцветке полярных времен года. Зимы с синими ненаступающими рассветами, когда траур темноты и холода приносил множество бытовых неудобств, тем самым затормаживая время и превращая зиму не в противовес лета, а в самостоятельную, неудобную, очень долгую пору; и быстротечного, в общем-то теплого и совестливого лета, которое всеми силами старалось восполнить недостающие зимой условия существования.
Вслед за природными вехами жизни проступали отдельные суда и отдельные люди, связь с которыми тянулась через годы, иногда меняя знаки плюс на минус, но чаще оставаясь неизменной.
Первое судно его, «Пикша», так и осталось главным по разным причинам. То ли так неожидан был для него добрый прием, то ли в самом деле команда подобралась на редкость славная в те тяжелые для флота пятидесятые, то ли «крестный» свою роль сыграл, — но за все эти годы не швартовалось у причалов судно, которое он с большей охотой назвал бы своим. Он и встречал, и провожал «Пикшу», и работу делал наравне с ребятами, а иногда и сверх того. Ну а коль судно это ходило в «Сельди», то есть ловило селедочку, то и флот сельдяной Веня считал своим и судам его оказывал предпочтение.
Нельзя сказать, что это внимание так уж льстило команде, сейчас-то он это понимает, бездомный бич — не подарок, но по сути человеческой лишним рукам рады были на любом тральщике, тем более что у Вени не только руки были способными к работе, но и голова.
С той же «Пикши» повелась на него осада. Парни, словно сговорившись, решили сделать Веню полноправным гражданином страны, и когда минули самые опасные времена — пять лет как раз и прошло, «дед» сам взялся ему помочь. Разведал в кадрах, по каким каналам должен числиться пропавший без вести друг, а когда выяснилось, что он нигде не значится, посоветовал Вене простой и надежный способ, каким можно доказать факт существования его на белом свете. Вместе они составили письмо в далекий сельсовет с просьбой подтвердить факт рождения Егорова Вениамина Петровича.
Тогда как раз только Джорджес-банку осваивали, и «Пикшу» послали на несметные рыбные богатства. Тральщики оттуда пустыми не возвращались, и можно было порадоваться за родной пароход. Но ох как далеко находилась эта богатая банка — силушки никакой ждать у Вени не оставалось, когда наконец вернулась «Пикша» к родному берегу, чуть не по трубу забитая рыбой, и под звуки духового оркестра привязалась к причалу.