Город распадался на кварталы, улицы, дома, светлые окна которых вносили в общее сияние свои лучи. Люди, которые этот свет зажигали, были те самые, кого он видел перед собой в порту — обычные и знакомые ему лица. Но город в целом был другой, живущий своей особенной жизнью. Его не оставляла мысль, что там, за воротами, объединившись вместе, жители его создают новую общность, новый смысл приобретает их связанное под единым небом существование.
— Ну что, мужики, как там, в городе, жизнь? — часто спрашивал Веня, втайне надеясь обрести смысл их общего единства, и слышал в ответ рассказы о новых квартирах, об отпусках, о женской неверности и мужской силе.
«Крестный» был к нему внимательней других и иногда предлагал:
— А что, Веня, сходил бы, развеялся. Оденься в мое, деньги, пропуск я тебе дам. Взгляни, как она, жизнь, без тебя протекает. Авось не заблудишься! Посиди в кабачке, гульни. Живем-то однова!
— Правда что, — соглашался Веня, — другой жизни не будет.
— Вот-вот, — подначивал его «дед». — Другой не будет, а ты и эту, единственную, в дерьмо втаптываешь. Давно бы отсидел, вышел, человеком стал.
— А что такое человек? — спрашивал Веня.
— Человек? Ну, это как все: семья, дом, по службе расти…
— Ну а еще чего?
— Чего, чего! Развлекаться, отдыхать, в отпуск ездить…
— Мало мне этого, — отвечал Веня. — Неужто ничего больше нет?
— Ну как? — морщил лоб «дед». — Если подумать, оно, конечно… Так ведь всего не скажешь.
— А ты подумай, подумай, — просил Веня.
— Некогда мне об этом думать. У меня регистр на носу.
— Ну а после работы, в свободное-то время?
— Где ж его, свободного, найдешь? Я ж не ты, у меня семья, дом как-никак…
— Гараж, машина, — добавил Веня.
— А что? И гараж, и машина. Хуже людей, что ли? Всю жизнь плавать да машины не купить!
— Значит, все у тебя теперь есть? — интересовался Веня.
— Как это? Разве все может быть? — удивился «дед». — Теперь вот сына надо женить.
— Ну, а после, женишь — и все, можешь больше не плавать?
— Да нет, не скажи, забот хватает. Жена, понимаешь, всю плешь проела, мебель, видишь ли, у нас не модная. Нынче, знаешь, полированная в ходу.
— Это какая же?
— Да такая, как стол у капитана. Блестит, аж зажмуришься.
— Вредно, наверное, для глаз, — предположил Веня.
— Да пожалуй что, — неохотно согласился «дед».
— Ты вот что, Палыч, ты глаза свои береги, а то в море не выпустят.
— Я очки куплю черные, чтобы не светило.
— Предусмотрительный ты, — похвалил Веня. — С мебелью, значит, порядок. А что еще?
— Домик надо в средней полосе, в деревеньке, да и так кое-что, про запас. Пора о пенсии думать. Я уже полтинник разменял.
— Старый ты, — пожалел его Веня.
— Старый, — вздохнул «дед».
— Слушай, а зачем? Ты же из этой, из средней полосы сюда приехал, из такого же домика. Вкалывал тут, горбился всю жизнь, бороздил просторы. Для чего? Для того, чтобы на закате дня снова иметь возможность в таком домике жить. Жизнь-то твоя на что ушла?
— Не знаю, Веня, тянет на родину.
— Так зачем уезжал? Странно мне.
— Ничего странного я в этом не вижу, — сказал «дед». — Оно ведь все по кругу идет. И вот круг замыкается. А что там в промежутке, не мне решать.
— А кому?
— Что ты меня пытаешь, Веня, как на допросе? Ты на себя оглянись. Запер себя, как в тюрьме, понимаешь, и срок тянешь на полную катушку.
— Это ты брось, — ощетинился Веня. — Я, может, только и делаю, что на себя оглядываюсь, и вижу, что я свободен. Свободен, потому что передо мной главный открытый вопрос. А вот когда его нет — тогда тюрьма, двигаться некуда. Тогда покупай мясо и трескай, чтоб за ушами пищало.
— Ну что же мясо! — обиделся «дед». — И без мяса есть чем заниматься. Делов хватает, только успевай.
— Делов, конечно, много, — согласился Веня, — делов-делишек…
— Вот я и говорю, вышел бы, посмотрел. Мы за это время столько всего наворотили… Города не узнать.
Нет, не хотел Веня так выходить, по чужим документам, в чужой одежке. Боялся он себя потерять, утратить прожитые здесь годы, потому что если выйдет он отсюда, заживет жизнью, общей со всеми, — значит, время, проведенное здесь, надо признать преступным, а жизнь свою бичевскую — вредной для людей, для порта, какой и видится она посторонним глазам. А с этим он никак не мог согласиться.
В красном уголке порта собрался почти весь личный состав роты, в котором служил старшина Гаврилов: товарищи, собратья, соротники, люди одного круга, одной общей судьбы. Обветренные лица, крепкие фигуры, стального цвета шинели с красным кантом — сталь и кровь, крайнее выражение силы и правосудия. Форма ладно обтягивала сильные плечи, напоминая об ответственности за покой, порядок и безопасность вверенного им жизненного пространства. Груз этой ответственности выделял их из среды прочих, гражданских, и вынуждал быть строгими, твердыми, официальными. Только среди собратьев Гаврилов мог ощущать себя свободно и естественно. Взаимное доверие, сознание собственной правоты и силы объединяло их. Уставные права и обязанности придавали этому единству общий смысл, превращали его в передовой отряд надежности и порядка. Это было бесспорно.