Дежурная лампочка тускло освещала помещение. Ящичек с красным крестом висел на стене. Фаины в зале не было.
«Пошла искать», — уверился он в своем предчувствии, но не испытал ни злобы, ни обиды за предательство, поняв непростой смысл ее поступка.
Он, пошатываясь, прошел вдоль стены, мимо стенда с передовиками и показателями успехов, оглянулся на дверь комнаты, где имел свет, еду и столько тепла, и, словно головой в омут, шагнул в ночную промозглую темноту.
Кто же о любви не мечтает? Говорить о ней не надо и растрачиваться по мелочам, как делали ее подруги. А мечтать — одно из самых сладостных девичьих занятий.
Ольга представляла себе будущего суженого скромным, ласковым, ясноглазым.
Иногда, поддавшись на уговоры, она ходила на танцы. Девчонки быстро и легко завязывали там новые знакомства. Парни шли их провожать, тискали в подъездах и темных закоулках, а иногда и большего добивались, не чувствуя сильного сопротивления, а у Ольги от танцев только руки уставали. Как за работой в цехе, напрягала она их, стараясь отдалить от себя льнущее к ней разгоряченное мужское тело. Такое поведение на танцах не поощрялось, и когда оставляли ее в покое, переставали приглашать, она сиротливо сидела в уголке, с завистью глядела на веселых танцующих подруг и чувствовала себя одинокой, чужой, униженной. Словно на рынке товар залежалый предлагала, а охотников на него не было. Девчонки — раскрасневшиеся, возбужденные — уходили с танцев вместе с парнями, а она одна топала в общежитие по грязному городу. А ведь не красивей, чем она, были, и одеты не лучше.
Зинаида ей все объясняла, делилась секретом успеха.
— Тоже мне, принцесса, убудет от тебя, что ли? — внушала она. — Им ведь свое надо. Они живые, особливо с моря которые. Бери в руки, коль сами идут, а дальше уж дело хозяйское.
Ольга понимала, о чем она говорит, но преодолеть себя не могла. Пробовала дома книжки читать, но одиночество тяготило ее, все казалось, что жизнь там, где шумно и весело. Поэтому, превозмогая себя, она все же шла с девчонками, испытывая стыд и унижение, которыми платить приходилось за видимость веселья и людскую общность.
Жила она к тому времени уже в достатке. Но в душе была пустота, которая постоянно тяготила, и Ольга наполняла ее тем, что находилось рядом: танцы, кино, прилипчивый Карпов. Пустота не исчезала, но уже не так давала себя знать, и жить с ней можно было не хуже, чем другие живут.
Когда Веня бочком, робко вошел в цех и встал у конвейера, она заметила, какой он скромный, стеснительный, голубоглазый.
«Вот с таким можно танцевать, не напрягая рук», — подумала она, глядя, как он краснел от шуток, градом сыпавшихся на него, и от смущения втягивал голову в плечи.
Потом она поняла, для кого предназначалась ее жизнь. Это не так просто — чтобы быть с ним! Не стало свободного времени, не было одиночества и тягостных вечеров. Думать о нем, заботиться, встречаться и знать, что она тоже ему нужна, А он ей — дороже жизни.
Но время шло. Подруги выходили замуж и оставляли девичий приют, который в мыслях для всех был обителью временной, и пройти его надо было так же, как чистилище, чтобы потом семейно и счастливо поселиться в собственном гнездышке, имя которому — рай.
Ольга встречалась с Веней в землянке, которую никто на свете не знал, иногда по отдельности они приходили на «Пикшу», где добрый «крестный» давал им приют; воровато оглядываясь, она приходила на свалку, принося в сетке бутерброды и термос с горячим чаем, — все это было не в тягость, особенно поначалу. Но перспектива желанной райской жизни удалялась за горизонт.
Ольга все про Веню знала и, сочувствуя ему, часто плакала. Она уговаривала его начать новую жизнь, быть как все: детей иметь, жилье, работу. Ее не пугало, что для этого он должен пройти через наказание, — ждать его она готова была хоть десять лет. А люди знающие, с которыми она советовалась, вовсе не так пессимистически оценивали его положение. Нет, он не соглашался. Он говорил ей про какой-то смысл, понять который она не хотела и принять не могла.
«Семья, дети — это еще не все», — говорил он, не пытаясь ее убедить, потому что понял: у нее был свой смысл.
«А наша любовь? — повторяла она. — Неужели ради нее ты не можешь…»
«На свете есть не только наша любовь», — отвечал он.
А она снова за свое: «Нет ничего другого. Только ты и я, и мы любим друг друга».
«Есть, — упрямо повторял Веня. — Ради этого мы живем».