Она сразу быстро ушла в дом, чтобы приготовить место для гостя, прикрикнув по дороге на рвущуюся с цепи большую рыжую собаку неизвестного рода и племени. Уже за большим обеденным столом, уставленным дымящимся самоваром, баранками, пряниками и другой снедью, старик познакомил гостя со свой половиной. Звали ее Мария Викторовна, урожденная Лучинина. Хозяйка разлила кипяток по чашкам и неприминула поведать о том, что ведет свой род от помещиков Лучининых, раскулаченных еще в революцию. В доме было хорошо и уютно. От большой, побеленной "голландки" в углу приятно пахло дымом и щами. В образовавшейся в разговоре паузе старик несколько раз крякнул, выразительно глядя на хозяйку. Руки той опять ожили, забегав по скатерти и через минуту на столе появилась литровая бутыль мутного первача. Яков немного поартачился, ссылаясь и на машину и на жену, но Семен Артемьевич, руководствуясь житейской мудростью и мужицкой логикой, быстро разбил все доводы гостя, который, к слову сказать, не очень и сопротивлялся. Первые сто грамм выпили, как водится, за знакомство. Потом пили за разное, спокойно и степенно обсуждая все самое интересное и нужное, что приходит на застолье в голову. Хозяйка потихоньку удалилась, занявшись бабьими делами, а мужики, щурясь от дыма папирос, говорили о жизни. Время, под уменьшающееся содержимое бутыли, летело незаметно. Голова Якова отежелевала все больше и больше, а по телу разливалась приятная истома и расслабленность. Ему было хорошо и спокойно, но дойдя до того состояния, когда нужно уже положить уставшую от мыслей голову на руки и уснуть Яков, решился все-таки уйти. Он немного разочаровано вздохнул.
- Хорошо у тебя Артемыч, но и честь надо знать. Пойду я.
Язык почему-то плохо слушался и немного заплетался. Семен не отговаривал гостя. Ему и самому было уже тяжело. Яков тепло распрощался с хозяевами и, одевшись, пошатываясь, ушел, провожаемый злобным лаем глупого пса. Он завел машину и, включив дальний свет, выехал на темную, спящую улицу. Машина несколько раз вильнула задом на подмороженной дороге, но водитель скинул скорость и дело пошло лучше. И на том берегу и на этом обе деревни уже спали, погруженные в непроглядную темень. "Копейка" подъехала к узкому, деревянному мосточку с низкими перилами. Яков вгляделся в дешевые наручные, механические часы которые показывали за полночь и, крякнув от досады, надавил посильнее на акселератор. Машину неожиданно крутануло на месте и вдруг бросило на перила ограждения. Раздался противный скрежет и треск дерева, а затем глухой, сильный удар, от которого мужчину подбросило на сиденье. Яков больно ударился головой о крышу и тупо уставился на круг руля не поняв еще, что произошло. Только когда ноги начали неметь от холодной воды, заливающей салон, мужчина отошел немного от шока и завертел в разные стороны головой, пытаясь понять, что происходит. Машина проломила лед и начала потихоньку уходить под воду посреди реки. Не успев еще толком даже испугаться, Яков дернул за ручку дверной защелки, но та вдруг отломившись, осталась у него в ладони. Яков сразу протрезвел и его лоб покрылся испариной. Он, зажав зачем-то в кулаке дверную ручку, перевалился на соседнее сиденье, подняв мокрые до колен ноги, и попытался открыть другую дверь. Та не поддалась. Вместе с холодной водой в салон пробрался страх, сжав ледяными обручами грудь человеку. Яков, уже не понимая, что делает безрезультатно ударил несколько раз ногами в водительскую дверь. Перед машины, утяжеленный мотором, нырнул в этот момент под воду. "Копейка" встала вертикально и быстро погрузилась в реку, выбросив только небольшой фонтанчик в безразличную тишину.
Машину нашли и достали только на следующий день ближе к вечеру. На берегу собрались обе деревни. Старики Бузыкины стояли, качая головами и вздыхая. Наконец Семен тихо сообщил супруге, что на все воля Божья и увел ее с холодного зимнего ветра. Люди причитали, многие плакали, когда посиневшее тело утопленника с зажатой в кулаке дверной ручкой положили на снег. Позже, понукаемые милицией и пожарными, обыватели, в конце концов, разошлись готовиться к встрече долгожданного Нового года. Только Веретеньева, Любовь Петровна, жена Якова еще долго стояла неподвижно на берегу молча, прижимая к себе сына. А вихрастый мальчишка, обхватив руками мать, неотрываясь, расширенными глазенками, смотрел на синее, с открытым ртом и выпученными глазами, лицо отца, осознавая своим детским умом, то, что в этот тихий, снежный вечер с ними случилось что-то очень, очень страшное.
ИИСУС ГРЯДЕТ.
В Москву, тихо ступая снежными подошвами, пришел ноябрь. Ветер еще шаловливо игрался, забытой кое-где дворниками, осенней листвой на промерзших до дна лужах. Днем пригревало солнце, растапливая редкий снег, но в самом воздухе, сером от смога, чувствовалась уже зима. Петр очень хорошо чувствовал зиму. Малорослый и худенький как подросток, неопределенных тридцати восьми лет, неряшливый и неопрятный как все бездомные, в заношенной до лоска телогрейке, дырявых безразмерных штанах, растоптанных рваных ботинках и непокрытой головой, являл собой приевшееся, никому не интересное, печальное зрелище. Он стоял посреди тротуара Костомаровского переулка, не боясь того, что прохожие могут задеть его или толкнуть, такого никогда не случалось, и задумчиво смотрел как дорожники, одетые в раскрасневшиеся от водки и работы лица, весело - с матом, беломорными перекурами и грызней, неизвестно за что бьют ломами дорогу, пытаясь отремонтировать трамвайные пути. Петр почему-то грустно вздохнул и аккуратно пригладил костлявыми ладошками непослушные, слежавшиеся от уличной пыли и по моечной грязи, длинные темные волосы, сразу спрятав руки в дырявые карманы бывших брюк. Он еще немного постоял у края тротуара, не решаясь в благоговейном трепете ступить на геометрически построенное поле брусчатки отмечающей пути, но, наконец, осторожно потрогав носком своего понурого ботинка, окоченевший асфальт торжественно ступил на него обеими ногами. Опасливо озираясь, Петр приблизился к загадочным параллельным железякам, так красиво блестящим на солнце, по которым еще недавно, с диким перезвоном, бегали еще более загадочные железные вагончики. Раскрасневшиеся от работы, папирос и мата люди не замечали вторжения. Они сбились в кучу и, отчаянно жестикулируя, обсуждали что-то очень важное. Только здоровенный детина с перекошенным от злости ртом, совсем рядом, продолжал мучить отбойным молотком блестящие железяки, пытаясь сорвать их с насиженного места. Петр тронул за рукав одного из рабочих. Тот, не глядя, выдернул руку, продолжая говорить. Петр опять потянул человека за одежду. И он все-таки обернулся.