В самых нищенских жилищах с абсолютно голыми стенами — надутый красный кувшинище, патриарх на престоле.
На японских афишах иероглифы худосочные и не связаны друг с другом. На китайских же они толстопузые, настоящие неваляшки или зады гиппопотамов, наползают друг на друга с дурацкой самоуверенностью и напоминают самые низкие и самые волнующие звуки контрабаса.
Ни в одном городе мира нет таких мощных, таких красивых, такого надежного вида ворот, как в Пекине.
* * *Следует хорошенько усвоить, что китайцы — существа из разряда самых чувствительных. У них по-прежнему душа ребенка. Вот уже четыре тысячи лет.
Как у этого ребенка с добродушием? Да не очень. Зато он впечатлительный. При виде дрожащего листика у китайцев в душе все переворачивается, медленно плывущая рыба заставляет их чуть ли не лишаться чувств. Кто не слыхал Мэй-Ляньфаня,{96} тому не знакома волнующая, душераздирающая сладость, вкус слез, мучительная изысканность благодати.
И даже в трактатах о живописи,[44] например в трактате, озаглавленном «Слово о живописи из сада с горчичное зерно»,[45]{97} столько благоговения и поэзии, что слезы наворачиваются на глаза.
Китайцев задевает любой пустяк.
Ребенок жутко боится, что его унизят.
Кому не случалось быть в положении Рыжика?[46] Страх унижения настолько в натуре у китайцев, что формирует их культуру. Отсюда происходит их вежливость. Чтобы не унизить другого. Они унижаются сами, ради того, чтобы их не унизили.
Вежливость — средство против унижения. Они улыбаются.
Они боятся не столько потерять лицо, сколько заставить других потерять лицо. Эта чувствительность, по-настоящему болезненная, с точки зрения европейцев, придает особую окраску всей их культуре. Они с опаской и со значением относятся к тому, «что будут говорить». Они чувствуют себя так, словно за ними всегда кто-то наблюдает… «Проходя по фруктовому саду, смотри, если в нем растут яблоки, не подноси руку к штанам, а если есть дыни, не касайся обуви». У них вместо осознания себя — представление о том, как они выглядят, словно они смотрят на самих себя со стороны. В китайской армии во все времена существовал такой приказ: «А сейчас примите грозный вид!»
Даже императоры, в те времена, когда они существовали, боялись унижения. Имея дело с «дикарями» — с корейцами, они поручали своему посланнику: «Сделайте так, чтобы они не посмеялись над нами». Быть посмешищем! Китайцы, как никто другой, умеют чувствовать себя задетыми, а в их литературе, как того и следовало ожидать от вежливых и легко ранимых людей, встречаются примеры самой ужасной бесцеремонности и жестокости.
* * *Может, это Китай меня изменил? Я всю жизнь питал склонность к тиграм. Только увижу тигра, как что-то во мне происходит, и я тут же сливаюсь с ним в одно целое.
А вчера я был в зоопарке. Видел тигра — он там недалеко от входа (красавец, а не тигр) — и понял, что этот тигр мне чужой. Я увидел, что у него вид слабоумного, захваченного навязчивой идеей. Но пути живых существ так загадочны — может быть, этому тигру все-таки открывается Мудрость. Судя по всему, он и правда чувствует себя просто замечательно.
* * *Сегодня я, может быть, в тысячный раз смотрел, как играют дети (европейские дети). Игра ума, от которой дети, как правило, получают удовольствие раньше всего, не связана ни с рассуждениями, ни с запоминанием.
Это, наоборот, идеография.
Кладут на землю дощечку, и дощечка становится кораблем, они договариваются, что это корабль, кладут другую, поменьше, — это будет мостик или трап.
Потом, когда несколько детей условятся, случайная неровная линия — граница света и тени — становится у них берегом, и вот корабль следует вдоль этой линии, и, в согласии с тем, как они договорились об обозначениях, идет погрузка и выгрузка грузов, корабль выходит в открытое море, а если кто не в курсе, ему ни за что не догадаться, что происходит, и что тут вот корабль, а это трап, что трап сейчас поднят… и обо всех остальных обстоятельствах (немаловажных, кстати), которые у них возникают по ходу дела.
Но знаки-то — вот они, они очевидны для детей, которые об этом договорились, и им нравится как раз то, что это только знаки, а не сами вещи.
Покладистость знаков — искушение для ума, ведь с самими вещами хлопот куда больше. В нашем случае это как раз было хорошо видно. Дети играли на трапе корабля.