Когда-нибудь позже, может быть, оно все-таки стронется с места.
10
«Мы сейчас как никогда прежде окружены муравьями», — говорится в ее письме. Приникнув к земле, они без устали волокут волоконца. До нас им дела нет.
Ни один из них не поднимает головы.
Их общество — самое замкнутое на свете, хотя они постоянно снуют среди других. Неважно, какие у них заботы и планы… они чувствуют себя как дома… везде.
И вплоть до сегодняшнего дня ни один из них так и не поднял головы, чтобы взглянуть на нас. Они скорее предпочтут быть раздавленными.
11
И еще она пишет ему:
«Вам и не снилось, что делается на небе, такое надо увидеть самому, иначе не поверишь. Вот, например, эти… но я пока не стану их называть».
Хотя кажется, что они ужасно тяжелые и занимают чуть ли не все небо, они — при своих громадных размерах — весят не больше, чем новорожденный младенец.
Мы называем их облаками.
Это правда, что из них льется вода — но не потому, что их сжимают или толкут. Это ничего бы не дало — воды в них очень мало.
Просто они становятся все длиннее и длиннее, шире и шире, опускаются ниже и ниже, одновременно набухая, и в конце концов начинают ронять капельки воды — да, воды. И тогда промокаешь насквозь. Мы бросаемся наутек, в ярости, что позволили застигнуть себя врасплох; потому что никто не может заранее угадать, когда облака начнут выпускать свои капли; иногда они и за несколько дней не выпустят ни одной. Но сидеть дома и ждать, пока набухшие облака проплывут мимо, бессмысленно.
12
Озноб, содрогания, колыхания — преподавание этих дисциплин в здешних краях поставлено плохо. Нам неведомы истинные законы, и когда происходит нечто подобное, оно застает нас врасплох.
Тут, несомненно, дело в Ритме. (А у вас — тоже так?) Просто нужно чуть-чуть его опережать — я хочу сказать, успевать заранее, на какой-то миг раньше. Вы слышали историю о блохе в ящике комода? Слышали, конечно. Как в ней все верно подмечено, не правда ли? Даже не знаю, что вам еще сказать. Когда же мы наконец встретимся?
Передышка в гóре
(пер. А. Поповой)
Горе, мой старый трудяга,
Горе, присядь,
Передохни,
Передохнем немного — и я, и ты,
Передохни,
Ты меня обнаружишь, накажешь, свое превосходство докажешь.
Я пепелище твое.
Мой старый театр, моя привязь и пристань,
Мой погреб добра,
Мое грядущее, мой горизонт, мой верный друг,
В твоих раскатах, в твоих разливах, в твоих кошмарах
Я растворюсь.
Девушка из Будапешта
(пер. В. Козового)
В девическом влажном тумане дыхания я отыскал свое место.
Я ушел, я исчез, я не тронулся с места.
Руки ее невесомы. Коснешься их — будто вода.
В ее взгляде увядшее тает. Одни остаются глаза.
Гибкие травы, цветы молодые на лугу поднимались у нас.
На груди моей легкая тяжесть — это ты на нее оперлась.
Всею тяжестью ты оперлась — теперь, когда ты испарилась.
На пути к смерти
(пер. В. Козового)
На пути к Смерти
Мать столкнулась с ледовой глыбой-горой;
Слово молвить пыталась,
А слов не осталось;
С ледовой, в охлопках, горой.
Тут она посмотрела на нас, — я был с братом,—
И прослезилась, узнав.
Мы сказали ей — чушь, разумеется, дикая,—
что, мол, чувствуем и сознаем.
И она тогда вдруг так прелестно, такой нежной
зарделась улыбкой —
Вся, как девочка, в ней расцвела;
Такой детской улыбкой, почти шаловливой;
Потом ее скрыла Тьма.
Старость
(пер. В. Козового)
Вечера! Вечера! Сколько их от единственной зорьки!
Обломки, тлеющие струпья, по ветру клочки!
Лег на ночь — легион залег, фатальная разруха!
Старость, заводь, воспоминанья: пристанища тоски!
Беспомощные снасти, неспешная разборка…
Итак, ты лишний, упираться не к чему!
Взашей! На дно — взашей!
Свинец паденья, шлейф туманный позади…
И струйка бледная несбывшегося Знания.
Скрипка
(пер. А. Поповой)
У меня есть скрипка, скрипка-жирафа;
играю на ней — карабкаюсь вверх,
подскакиваю от хрипов ее,
галопом по чутким струнам, по брюху, жадному
до простецких страстей,
брюху, которого никто никогда не насытит,
по большому и грустному деревянному сердцу,
которого никто никогда не поймет.
У моей скрипки-жирафы в характере тягостный стон,
полный важности, словно в туннеле,
озабоченный вид, погруженность в себя,
как у толстых прожорливых глубоководных рыб,
но в посадке головы все-таки есть надежда
на возможность взлететь стрелой — и уже никогда
не упасть.
В сердцах погружаюсь в пучину стонов ее, гнусавых
раскатов
и нежданно-негаданно извлекаю
вопли паники, обиженный плач младенца,
так что сам оглянусь тревожно,
и нахлынет раскаянье, безнадежность,
и еще что-то горькое, что нас сближает и тут же
разводит.