Портрет А

Слушай, когда Ты придешь? (пер. А. Поповой)

Слушай, когда Ты придешь? Однажды, простерши длань над домом моим и кварталом, где я как раз дозрел до кромешной тоски, с раскатом грома рванешь меня властно и жутко — и прочь из плоти моей и заскорузлой плоти моих картинок-мыслей, дурацкой вселенной; воткнешь в меня твой пугающий зонд, страшный нож Твоего прихода, и вмиг возведешь над моими соплями Твой светлый необоримый храм, отправишь меня в вертикальный путь не человеком — снарядом, ТЫ ПРИДЕШЬ. Ты придешь, если ты есть, разобраться с кашей в моей голове, с моей клятой свободой, из Эфира явишься, да мало ли мест, может, ты у меня внутри, в потрохах, мою спичку смахнешь в Твою глубину — и прощай, Мишо. Или как? Совсем никогда? Скажи, Главный Приз, где тебя ждать?

Из цикла «Трудности» (пер. А. Поповой)

Портрет А.{103}

Зайдет речь об Атлантике, со всех сторон: Океан! «Океан»!{104} И возведут к потолку свой внутренний взгляд.

Но зародилась на земле и другая жизнь, тщедушная, жалкая, вроде крысиной: еле слышное хрум-хрум, и то не всегда различишь, шерстинки, топоток — и снова все стихло. Жизнь А. — одна из таких незначительных жизней, но и она — Океан, Океан, и к тому же в движении, а куда лежит его путь? И его «я» загадка.

* * *

Он думает, где же его жизнь: иногда ему кажется, что все еще впереди, реже — что жизнь прошла или проходит сию минуту, но впереди — все-таки больше. Он ее крутит-вертит, направляет, примеряет. Но не видит.

И все же это и есть его жизнь.

Не совсем пустота, а прозрачность, нет, не прозрачность — стрела, а еще ближе — воздух.

* * *

С возрастом он стал искать свою юность. Ведь он на нее рассчитывал. Он ее все еще ждет. А ему скоро умирать.

* * *

Другие не правы. Это уж точно. Но ему-то, ему как жить? Вечно нужно действовать прежде, чем разберешься…

* * *

До порога отрочества он был шар, герметичный и самодостаточный, своя собственная компактная и неспокойная вселенная, куда не входили ни родители, ни любовь, ни одна вещь — ни их внешний облик, ни сам факт их существования — если только эту вещь не обращали против него. Его в самом деле не любили, говорили, что он никогда не станет человеком.

Ему, определенно, было на роду написано жить в святости. Путь его уже в то время был из самых редких. Питался он, как говорится, крохами, никогда не уставал, довольствовался малым, сидел на скудном, хоть и неизменном пайке и ощущал внутри себя ход дальних составов с неизвестным грузом.

Но врачи накинулись на него с навязчивой идеей питания и естественных потребностей организма и услали в далекие края, в чужеродную толпу вонючих деревенских гаденышей и отчасти сломили. Совершенный шар прирубцевался, и цельность его ощутимо пострадала.

* * *

Отец его всегда стремился к одному — устраниться. Никогда не высовывался. Осторожность и еще раз осторожность, а нрав у него был ровный и невеселый. Порой отец испарялся — как пятно стерли. Бывали у него и жуткие, мучительные приступы раздражения, это случалось редко, как у слонов, которые годами сдерживаются, а потом впадают в ярость из-за пустяка.

* * *

Разъять его шар помогали, кроме прочего, холод и северный ветер, суровый владыка этих безукоризненно плоских земель, скользящий по ним как бритва.

Никогда не взывали в нем к радости.

* * *

В полном покое, в шаре. В полном покое, в неспешности; он вращается с силой. Инерция, сдержанность, самообладание. Та особая устойчивость, которую зачастую встречаешь у дурных привычек или болезненных состояний.

* * *

Толстые губы Будды, закрытые для хлеба и слов.

* * *

Итак, шар перестал быть совершенным.

С утратой совершенства приходит пища — пища и понимание. В семь лет он выучил алфавит и начал есть.

* * *

Его первые мысли были о сущности Бога.