Он прикоснулся пальцами к изображению солнца на своей груди, и я с неожиданным сочувствием подумала, сколько же раз в жизни приходилось повторять ему этот жест. Однако затем он вновь заговорил, и в голосе его не было ни скорби, ни мягкости — тогда я поняла, что этот жест был вызван отнюдь не сентиментальными воспоминаниями.
— Когда она закончила рисунок, то сказала, что по этому знаку мы сможем узнать друг друга, сколько бы лет ни прошло. Однако я не мог больше видеться с тобой, мне было велено держаться подальше, когда граф привозил тебя на праздники. Прошло немало времени, и я почти не вспоминал о том, что у меня есть сестра. Однако каждый раз, снимая рубашку и видя рисунок солнца на моей коже, я снова и снова думал о тебе…
Пока он говорил, рыдания Катерины утихли. Успокоившись в объятиях учителя, она подняла на брата залитое слезами лицо.
— Ты никогда меня не любил! — вскричала она с отчаянием. — Иначе… как мог ты сделать со мной то, что сделал?!
В ответ с губ Грегорио слетел горький смешок.
— О нет, я любил тебя… тогда.
Она непонимающе уставилась на него, и он продолжал:
— Видишь ли, моя дорогая Катерина, твой настоящий отец был наемником. Он возвращался домой время от времени, раз в несколько лет, и каждый раз успевал заделать Лидии очередного ребенка, чтобы вновь уйти после этого на войну. Однако после твоего рождения он больше не вернулся. Много позже мы узнали, что он был убит в каком-то сражении, и его тело осталось гнить вместе с прочими на поле той неведомой битвы.
Он презрительно пожал плечами, но я разглядела в его лице отблески той давней боли, которую довелось испытать маленькому мальчику.
— Несколько флоринов — вот все, что досталось нам от него, за все годы. Но что было много хуже — Лидию выгнали из графской прислуги.
Ироническая усмешка искривила его губы.
— Похоже, кого-то из слуг не на шутку пугало ее умение предсказывать судьбу и гадать на картах. Долгие месяцы после этого она не могла найти себе пристанище и работу, а я был все еще слишком мал, чтобы заработать больше нескольких сольдо в день. Чаще всего я ложился спать голодным… Такие, как ты, даже не представляют, что такое голод!
Теперь на его лице и в голосе не было и тени улыбки.
— О, мой голод был не из тех ощущений, что ты испытываешь, встав слишком рано поутру — когда до завтрака еще слишком долго. Это был голод постоянный, жестокий, когда изо дня в день единственной моей пищей были сухие корки хлеба и заплесневелого сыра. Иногда нам удавалось подобрать сгнившие овощи — немного, но из них получалась прекрасная похлебка… Мне никогда не забыть этот голод, эту постоянную ноющую боль в пустом желудке, словно кто-то злобный изнутри расцарапывал мне нутро…
С глухим проклятием Грегорио сплюнул в сторону и отвернулся, словно не в силах смотреть на Катерину.
— И все это время ты жила в графском замке, вдоволь ела и пила, на столе перед тобой стояли самые изысканные блюда, какие только можно представить. Вот то, о чем я думал все ночи напролет, лежа и плача от голода… и тогда я возненавидел тебя!
Пока Грегорио говорил, Леонардо помог Катерине подняться на ноги. Она послала ему благодарный взгляд, однако отказалась от иной помощи и гордо выпрямилась. Слезы ее высохли, и когда она заговорила, обращаясь к Грегорио, голос ее больше не дрожал.
— Как ты можешь обвинять меня в этом? Неужели ты считаешь, что ты — единственный, кто пострадал от того, что сделала наша мать? Граф не любил меня. С первого дня он ненавидел и проклинал меня, виня в смерти матери… — девушка запнулась, на мгновение прикусив губу, — …в смерти графини! Да лучше бы мне было жить со своей родной матерью и родным братом, пусть даже и впроголодь, чем вырасти в холодном и неприветливом графском замке!
Он покачал головой, встретив ее яростный взгляд. Снова усмехнулся, но в усмешке не было и следа веселья.
— Это ты сейчас так говоришь, дорогая Катерина, а тогда — готов поклясться — ты бы не раздумывая променяла и мать, и брата на возможность наесться досыта. Я знаю это — ведь и я готов был пойти на это. Уверен, что не прошло бы и нескольких месяцев, и я бы лег рядом со своей так называемой сестрой, похороненной на церковном дворе, если бы однажды не нашел на дороге оброненный каким-то рассеянным прохожим клинок…