Следуя указаниям учителя, вернувшись с похорон Беланки, я поспешила к нему, чтобы рассказать об увиденном. Он был занят составлением письма. Указав мне кресло напротив, он взял верхний лист бумаги и принялся читать.
«Мой достопочтимый господин, — начал он, — я испытываю великую печаль, обращаясь к вам относительно моего финансового положения. Вы даруете мне свое покровительство вот уже почти год, в течение которого я имел честь выполнять все ваши пожелания. К моему великому сожалению, я должен напомнить, что мне было выплачено вознаграждение лишь за некоторые из многочисленных заказов, выполненных мною по вашему поручению».
Он сделал паузу и поднял взгляд, словно ища моего одобрения. После моего осторожного кивка он продолжил: «Боюсь, ваша светлость, что затянувшиеся работы по отливке статуи бронзового коня вызвали ваше негодование. И, должно быть, именно оно заставило вас забыть о нашей договоренности. Мой достопочтимый господин, я искренне сожалею, что стал причиной вашего гнева и прошу вашего прощения и снисходительности…»
Он продолжал в том же духе еще несколько параграфов, каждый последующий более униженный и раболепный, чем предыдущий. Пока я слушала, мои чувства варьировались от легкого удивления до полного замешательства. Как мог великий Леонардо — человек невероятно гордый, страстный и гениальный — так пресмыкаться перед герцогом?
Когда дело дошло до второй страницы, я уже внутренне съеживалась при каждом раболепном слове, испытывая стыд за Леонардо. Лодовико был всего лишь грубым и неотесанным неучем! Он обладал значительной властью и коварством, но не глубиной ума и широтой души. Он добился своего положения с помощью силы и обмана, а не заслужил его своими добродетелями и подвигами. Я не понимала, как этот самоуничижительный бред, обращенный к столь недостойному человеку, мог выйти из-под пера того учителя, которым я так восхищалась.
«Ваша светлость, — наконец закончил он, дойдя до третьей страницы, — я глубоко раскаиваюсь, что тратил свое время на других покровителей, дабы заработать на кусок хлеба. Знайте, что скромная сумма, не более ста дукатов, позволит мне продолжить работу над бронзовой лошадью и другими вашими заказами. Я всегда нахожусь в вашем распоряжении и готов исполнить любое ваше желание. Засим откланиваюсь, ваша светлость. Ваш смиренный и преданный слуга, Леонардо».
Он закончил письмо росчерком пера и выжидательно посмотрел на меня.
— Ну скажи мне, Дино, как ты находишь тон этого письма? Прошу тебя, не стесняйся, — настоял он, поскольку я несколько раз открыла и закрыла рот, не произнеся ни слова. — Скажи мне, что ты думаешь.
— Хорошо, учитель, — осторожно сказала я. — Если вы хотите знать мое мнение, я скажу вам его. Я нахожу тон этого письма невероятно льстивым и подхалимским. Он вызвал у меня ассоциации с тоном лакея, выпрашивающим милость, которую он не заслужил.
Поскольку Леонардо не рассердился на мои дерзкие слова, я осмелилась добавить:
— По моему мнению, это письмо не достойно вас.
Леонардо некоторое время сохранял молчание, затем довольно улыбнулся.
— Очень хорошо. Я боялся, что был недостаточно раболепен, — удовлетворенно ответил он и принялся собирать страницы.
В ответ на мой полный замешательства взгляд, он сказал:
— Мой мальчик, ты же понимаешь, что подобное подхалимство с моей стороны было намеренным, не так ли?
Когда я робко покачала головой, он наклонился и утешительно похлопал меня по плечу.
— Позволь мне дать тебе совет, Дино, на случай, если тебе когда-нибудь придется искать покровительства сильных мира сего, чтобы заработать себе на хлеб. Все эти поклоны и расшаркивания перед богачами, которые готовы платить за привилегию обладания произведением искусства, созданного нами, — всего лишь игра.
Говоря, он складывал письмо. Затем он наклонил горящую свечу, пролив воск на бумагу и припечатал его камнем со странным узором.
Засунув письмо под камзол, он продолжил:
— Мы обмазываем власть имущих медом лести. Взамен они предоставляют нам свое покровительство. Что до тех художников, которые не желают склонить голову… Они почитают себя выше нас, но очень скоро обнаруживают, что гордостью сыт не будешь.
— Но ведь Моро, или любой другой вельможа, прочитавший это письмо, решит, что вы над ним издеваетесь, — запротестовала я.
Учитель пожал плечами.
— Боюсь, что нет. На самом деле, чем более нелепы эти разглагольствования, тем больше им это нравится… и тем шире они открывают кошельки. Конечно, я всегда прошу вдвое больше той суммы, которая мне нужна. Таким образом, когда они щедро даруют только половину, обе стороны остаются довольны.