И когда мы наконец тронулись, я сообразил, что Гэс оборачивался вовсе не для того, чтобы спросить. Я ведь уже сказал ему: решай сам. Нет, обернулся он, похоже, совсем с иной целью: еще раз убедиться, что Дженни действительно существует…
Мы ехали около часа куда-то на север. Не знаю, куда именно он нас привез, но место было что надо — тихое и зеленое. Мы вышли из машины, перелезли через невысокую изгородь и оказались на лугу, где паслась корова, не обратившая на нас решительно никакого внимания. Пройдя через луг, мы поднялись на пологий холм, откуда открывался вид на зеленеющие первыми всходами поля и дышащие покоем рощи. И постояв там под высоким, кудрявящимся юной листвой дубом, двинулись дальше, не выбирая дороги, — просто чтобы окунуться с головой в зеленую тишь. Мы с раскрасневшейся, запыхавшейся, но категорически отказывающейся идти чуть потише Дженни шагали впереди, а Гэс, видимо, из деликатности немного приотстал.
В полдень мы устроили привал на опушке небольшого леска, расположившись на пригретом солнцем большом плоском камне, неведомо как очутившемся в этих местах. Желтевшие в траве одуванчики приветливо кивали нам со всех сторон, будто давно нас ждали. У нас были с собой сэндвичи с ветчиной, и мы с аппетитом принялись их уписывать, запивая пивом из банок. Дженни пробовала его первый раз в жизни и сказала, что никогда больше не, будет пить эту горечь.
Честно говоря, я ждал, что Гэс сообразит, что пора бы удалиться. Но он так увлекся разговором с Дженни, что, похоже, забыл обо всем на свете. Он рассказал ей, как пытался ее искать и как устроил мне работу в «Альгамбре», и как помог мне с портретом, — естественно, изобразив себя во всех этих акциях главным действующим лицом. Дженни с интересом его слушала и горячо благодарила за заботу обо мне. А я почти не участвовал в разговоре: головка Дженни, прислонившаяся к моему плечу, заменяла мне все в мире слова, а золотистый одуванчик, который она вплела в свои темные волосы, казался прекрасней всех цветов Земли вместе взятых. Бездонно-голубое небо, пение птиц в ветвях, напоенный весенними запахами ветерок — все словно погружало в какую-то блаженную дрему. Никогда я еще не чувствовал такого полного счастья и покоя — что-то подобное было, пожалуй, лишь тогда, зимой, в тесном павильончике у катка, где мы пили с Дженни горячий шоколад…
Гэс наконец-то поднялся и сказал, что будет ждать нас в своей машине, где намерен пока что вздремнуть. Но и после его ухода мне не хотелось ни о чем говорить. И я почувствовал, что Дженни передалось мое настроение. Нам обоим в те минуты было ничего не нужно — просто сидеть на весеннем солнышке, прижавшись друг к другу в счастливом бездумном забытьи. Не знаю, сколько это длилось, — время, казалось, остановилось для нас. Но я вдруг ощутил, что что-то изменилось. Ощутил по ее дыханию, по движению руки, пригладившей волосы.
— О чем ты думаешь, Дженни? — спросил я.
— Так, обо всем и ни о чем… О том, как вечна эта весна, которая приходила и будет приходить еще бессчетное число раз, что бы с нами со всеми ни случилось. И это солнце, эти птицы, поющие для нас, как пели для тех, кто был вчера, и споют для тех, кто будет завтра…
— Завтра, — повторил я. — Но когда же оно настанет, наше завтра?
— Разве ты не понял? — Она погладила мою руку. — Наше завтра всегда с нами. И вот сейчас. И в тот самый первый вечер в парке. Помнишь?
И вместо ответа я тихо пропел:
Откуда к вам пришла я,
Никто-никто не знает.
И с песенкою этой
Иду-бреду по свету.
И с благодарным удивлением взглянув на меня, она подхватила:
Ветер задувает,
Тучки проплывают,
И лишь Бог все знает.
— Ты пела тогда иначе, — возразил я. — «И никто не знает».
— Никто, — кивнула она. — Но Он знает. — И ее теплые родные губы прижались к моим губам.
…Потом мы бродили по леску в зеленой весенней тишине, нарушаемой лишь пением птиц. Возле маленького ручья мы набрели на целую семейку прячущихся в траве фиалок, и Дженни стала их собирать.
— Это тебе на память, — сказала она, вручая мне букетик.
Солнце уже клонилось к горизонту, тени деревьев удлинились, стало прохладно. И мы двинулись к машине, к заждавшемуся нас Гэсу.
Глава четырнадцатая
У меня был день, до краев налитый счастьем, и какие бы беды ни обрушивались потом, мне хватит его до конца жизни. Чистого, ничем не замутненного счастья, какое выпадает на долю лишь немногих мужчин и женщин. Ибо дали даже самой светлой любви рано или поздно начинает застилать туман житейских мелочей и взаимных обид. А наше щемяще короткое счастье, радость наших встреч не омрачило ни единое облачко. До тех пор, пока не разразилось…