В таком духе мы беседовали до самого вокзала.
Когда машина остановилась, я протянул Гэсу деньги за проезд, но он отвел мою руку.
— Не о чем говорить, Мак. Я не включал счетчика. Достаточно заработал на тебе вчера.
Мы стали прощаться.
— Осенью увидимся, — сказал я.
— Обязательно, — кивнул он. — Может, черкнешь мне открытку, а?
Перед тем как взять свои вещи, я, поколебавшись, спросил:
— Как думаешь, Гэс, Бог хочет сказать мне что-то? — Спросил как бы полушутя, но там, в глубине, мне было не до шуток.
— Я не исключил бы этого, — ответил Гэс.
— Но что?
— Откуда мне знать. Мак…
Назавтра в полдень я подъезжал к Провинстауну. Когда позади остался мост в Баурни и в окно ворвался теплый ветерок, напоенный запахами хвои и молодой листвы, я почувствовал, как в меня живительной струей вливается умиротворяющий покой лета. В Ярмуте во дворах и вдоль улиц уже распустилась сирень, а в садах Брюстера груши и сливы стояли все в цвету, будто осыпанные снежком. И наконец за холмами Труро открылся залив — сверкающий на солнце простор, синей, чем крылья синей птицы, и там вдали, на горизонте еле различимые домики Плимута.
Арне встретил меня на вокзале. У него была комната в западной части города, недалеко от верфи Фуртадо, и он повел меня туда помыться и привести себя в порядок.
Когда мы поднялись по лестнице и Арне отворил свою увешанную неистовыми картинами келью, я подошел к окну — и словно окунулся в прошлое. Все было как прежде. Так же кружились и кричали чайки над волнами, так же пахло рыбой и водорослями, а внизу, на песчаном берегу какой-то малый постукивал молотком, ремонтируя шлюпку. В гавани собралось множество рыбацких судов, и среди них красовалась шхуна «Мэри П. Гуларт». Сразу узнал я и «Бокаж», тунцелов Джона Уотингтона — взрезая волны, он шел на всех парах со стороны Труро, и пена вскипала у его носа.
Мы с Арне вышли из дому, когда солнце уже скрывалось за холмами на том берегу залива, и зажглись маяки — рубиновый свет на Вуд-Энде и белый на Пойнте. Мы двинулись к рыбацкой пристани — мимо скобяной лавки Дайера и гаража Пэйджа, мимо почты, что стоит под старыми вязами на углу маленькой площади. Туристы и отпускники еще не появлялись, видимо, ожидая устойчивого тепла, и город жил своей обычной неспешной жизнью — Провинстаун собственной персоной. Бронзоволицые рыбаки сидели, развалясь на скамейках, или прохаживались по тротуарам, переговариваясь на своем невообразимом жаргоне, где едва ли не каждое второе слово было португальским. Проплывали в ранних сумерках стайки смешливых девушек — то там, то здесь, перебрасываясь шутками с морской братией.
Мы зашли поужинать к Тэйлору, и я заказал «чаудер» — густую похлебку из рыбы, моллюсков, свинины и овощей, которую здесь готовили, как нигде. И пока мы ждали заказ, Арне выкладывал мне местные новости. Разумеется, прежде всего о художниках. Про Джерри Фарнсворта, который все еще обитает в своей старой студии, про Тома Блэкмена, который снова ведет в колледже класс гравюры, и прочее в том же духе. Ну, а я, естественно, рассказал Арне о портрете. Услышав, что Мэтьюс надеется продать картину в один из музеев, приятель мой пришел в ужас.
— Неужели ты позволишь, Эд? — загрохотал он. — В музей?! Это же смерть для художника!
— А что ты скажешь об Инессе или Чейзе? — пробовал возразить я.
— Они мертвы! — Тон Арне был непререкаем. — Их время прошло, и со всем этим покончено.
— Я так не думаю.
— Да что с тобой, Эд? — Во взгляде Арне читалось что-то вроде сочувствия. — Прошлое осталось позади, оно больше не существует! Или тебе это не ясно?
— И однако существует Рембрандт, — сказал я. — И Ван Гог. И с ними отнюдь не покончено… Прошлое не позади нас, Арне, — оно вокруг нас. Не знаю, как ты, но я особенно остро чувствую это здесь, на Кейп-Коде. Вглядись в эти приливы и отливы — разве они не те же, что годы и столетия назад? А рыба — разве она не так же бьется в сетях, как билась при Вашингтоне или Линкольне? — И принимаясь за еду, которую нам в этот момент принесли, я добавил, чтобы смягчить остроту дискуссии: — Честно говоря, Арне, я и сам только сейчас стал об этом задумываться.
— Художнику вредно слишком много думать, — было сказано мне в ответ. — Это мешает чувствовать цвет.
И пока не опустели наши тарелки, не утихал наш спор о тонах и контурах, линиях и символах, формах и массах. Спор такой жаркий, что старый Тэйлор даже выглянул в зал, обеспокоенный шумом.
— Говорю тебе еще раз, — кричал Арне, нервно комкая бороду, — мы должны вернуться в детство! Мы должны вернуть этому поблекшему худосочному миру первозданную яркость красок! Цвет нужен лишь для одной-единственной цели: смотреть на него! К черту умников! Не мудрствовать, а — рисовать! Как дети!