— Все правда! — утверждает Славик. — Он обосрался, но он и герой! И он задержал преступников!
— Ты-то откуда знаешь?
— Мне мама сказала!
— Ему мама сказала! — Опять ржание.
— Я знаю, что на него напали трое и хотели ограбить! А он обезоружил их и доставил в милицию!
— Врешь!
— Сука буду! — кричит Славик, но в это время в класс входит Онжерече.
— Что случилось?
— Серафима Александровна! Профессор-международник поймал бандитов! Это правда?
— Так говорят.
— Вот видите! — кричит Славик.
— Тише, тише, — просит Онжерече, и урок начинается.
XXXV
— Ты куда сейчас? — спрашивает Чернетич.
— В котельную. Онжерече просила.
— Можно я с тобой?
— Пошли.
Я открываю дверь котельной. Тусклая лампочка слабо освещает цементный пол и ноги дяди Вани, лежащие на кушетке.
«Сюда не долетает весна», — думаю я.
— А, заходи, я тебя ждал! — Он протягивает мне руку — А это кто?
— Друг.
— Тогда хорошо! — И он сует руку и Чернетичу. — А позвал я тебя вот зачем… Открой-ка там тумбочку. Там, внутре, возьми энтот сверток.
Я шарю «внутре» тумбочки и, найдя «энтот» сверток вынимаю его.
— Разверни.
Я разворачиваю. Боже! Это рисунки Большетелова!
— Откуда они у тебя, дядя Ваня?!
— А дети принесли… Давно уж.
— Какие дети?
— Ну, побирушки эти… Взошли, возьми, говорят, мы помним, говорят, как этот маленький рисовал все… Отдай тому-то.
Я разворачиваю их все, раскладываю, стараясь выбрать на полу место почище…
Очередь за хлебом… Воздушная тревога… Солдаты, идущие длинной колонной… Нищие у церкви… Вот! Темный город. Его пронизывает лента реки. Маленькие фигурки людей видны на тротуарах. Освещая номера домов, висят над дверями тусклые синие лампочки… А там, над нами, над всеми — и надо мной, и над Чернетичем, и над дядей Ваней, и над мамой и братом, и над Нюркой, и над Аркадием Аркадьевичем, и над матерью Героя, и над домоуправом, и над Онжерече, и над Дусей, и над Крепким Кирпичиком, и над Изъявительным Наклонением, и над Славиком, и над директором, и над нашей школой, и над нашим городом, над нашими домами, где в холоде и голоде мы живем, — высоко в небе, раскинув прекрасные белые руки, с бледным лицом, в развевающихся одеждах, простирая над нами золотой венок, летит Победа!
Чернетич стоит, опустив свою красивую голову, и внимательно разглядывает рисунки Вани Большетелова, разложенные на грязном полу котельной.
— Это ты о нем говорил?
— Да… Как ты думаешь, смогу я его найти?
— Вряд ли. Я думаю, его уже нет в Москве.
— Так ты забирай их, — говорит дядя Ваня.
Я сворачиваю рисунки.
— Слушай, — обращается ко мне дядя Ваня, — ты дом генерала знаешь?
— Знаю.
— А Никиту Зосимовича Угрюмова знаешь?
— Знаю.
— Врешь! Они к себе не пускают!
— Правда, знаю!
— А если правда, то скажи, что там висит над креслом? А?
— Серебряные трубы.
— Правильно! Серебряные трубы! Это и главное! Эх! Если бы кто знал… Трубы эти… волшебные!
Он вытаращивает свой единственный глаз и откидывается назад, желая убедиться в эффекте своих слов. Но мы с Чернетичем молчим.
— Эх вы! Неверующие! Сразу видно! Говорю — волшебные! И Никита мне сказал: быть большой победе! Слышь-ко! Большой! — Дядя Ваня высоко поднимает корявый грязный палец и так и замирает. Его единственный глаз сияет. — Вы — верные ребята, я знаю, поэтому и скажу вам, почему будет большая победа! Эти трубы… потихоньку… уже с месяц… — и он снова поднимает вверх палец, — как начали светлеть! А были все время, с самого сорок первого, темные-темные! — Он переводит дух.
— Дядя Ваня! А ты слышал про директора?
— Что ж сделать, сынки… Мать просила его… Точно знаю! Умирать собралась и просила. Ты, говорит, Володя не думай, что плохого тебе хочу, сходи, говорит, в церковь, поставь свечки за внуков и закажи помолиться. Ведь мы, кроме бога, теперь никому не нужны! Вот как было!
— Мне пора, — говорит Чернетич и встает.
— Ишь, — улыбается дядя Ваня, — красивый какой! Жених!
— До свидания, дядя Ваня.
— Приходите.
По темной лестнице мы выходим из котельной. На вечернем небе загораются первые звезды, а из окон общежития милиции раздается музыка. Патефон поет и поет.
— Странные вы люди, русские, — говорит Чернетич.
— Почему же?
— Не знаю, но чувствую, что странные.
— А вы — другие?
— Мы — другие, — отвечает он и замедляет шаги.
С лестницы школьного подъезда, прихрамывая и опираясь на палку, спускается директор.