— Документы!
Сержант лезет в карман, подает бумагу. Тот читает и отдает обратно. — Прощаю… как фронтовика. А вы кто будете? — обращается он к Дусе.
— Жена! — громко и с таким отвратительным выражением рявкает она, что человек, оторопело взглянув на нее, машет рукой и быстро, как от жуткого наваждения, так же бесшумно, как подошел, отходит.
А я иду им открывать.
Первым входит сержант Митрофанов. Хмурый и угрюмый, он пропускает Дусю, которая, фыркнув, идет в свою комнату и, не стесняясь моего присутствия, заявляет:
— Запомни, если будет ребенок, тебе не отделаться! — И хлопает дверью.
— Ох! — вздыхает сержант и тянет меня на кухню. — Понял?
— Да. Но… не верь ей, она тебя пугает. Она все врет!
— Ты это… правду?!
— Точно. Она всем так говорит. На пушку берет. Ты не первый! Она не беременеет. Все это зна… — Я не успеваю закончить фразу: он обхватывает меня так, что у меня темнеет в глазах.
— Миленький! — шепчет он и целует меня, и я чувствую на его лице запах помады.
— Отстань! Тоже мне — фронтовик! Испугался чего…
— Нет, ты точно?
— Точно-точно. Она ищет мужа… уже давно и сразу же хочет расписаться.
— Ну, спасибо!
— Не стоит. Пошли спать.
Мы тихонько входим в комнату. Я сажусь на кровать и снимаю старенькое пальто, служащее мне халатом. Сопя, раздевается Митрофанов.
— Митрофанов? — спрашивает дядя Вася сонно.
— Так точно! Слушаю, товарищ майор!
— Да тише ты! Разбудишь всех. Ну, доволен?
— Очень! — счастливым голосом отвечает Митрофанов.
— Странно, — шепчет дядя Вася, — я бы и не посмотрел на такую!
— А я и не смотрел! — шепчет Митрофанов. — Спокойной ночи!
— Какая ночь? — возражает дядя Вася. — Уже утро!
Но сержант не отвечает — уже слышен его спокойный молодой храп.
Кажется, в эту ночь мне не суждено выспаться. Только я опять засыпаю, как кто-то трогает меня за плечо. Открываю глаза: уже одетая, с сумочкой в руках, передо мной стоит мама.
— Извини, пожалуйста, — говорит она, — но мне нужно с тобой поговорить. Не зевай так громко и проснись. Прошу тебя!
— Да, мама, — говорю я, но глаза у меня сами собой закрываются.
Секунду она думает, глядя на спящего сержанта Митрофанова.
— Не здесь, — шепчет она, — пойдем на кухню… и не зевай так!
Я накидываю пальто и иду за ней. Мама озабоченно морщит лоб и смотрит на меня каким-то особенным взглядом.
— Ты старший! Мужчина в нашей семье… Васю мне неловко просить… И вот я решила обратиться к тебе. Одна мысль мучает меня… Этот славный мальчик…
— Мама, я ничего не понимаю. Кто — мальчик? Не говори загадками.
— Сержант Митрофанов… Мне кажется, что между ним и нашей Дусей что-то началось… — Она смотрит на меня. Только бы не покраснеть! — А как ты думаешь? Ты понимаешь, о чем я говорю? Или… может быть… Знаешь ли ты, что бывают особые отношения между мужчиной и женщиной?
— Да, — выдавливаю я из себя, думая: «Господи! Настоящий педагог!»
— Так вот… Я не хочу, чтобы у него что-то произошло с нашей Дусей! Ты понял? Это все будет временное. Такие отношения недостойны фронтовика! Ты согласен?
— Ну, конечно! — Я уже пришел в себя.
— Ты можешь сам сказать об этом сержанту Митрофанову или мне все-таки поговорить с Васей?
— Мама, я скажу сам.
— Хорошо… но сделай это в самой деликатной форме… Ты просто намекни ему, что она — человек, не достойный серьезного чувства. А другое отношение… Ну, словом, ты понял? Другое отношение — не для фронтовика!
— Да, мама, я все скажу.
— И знаешь, еще… мы так и не нашли ту мою фотографию… Я так огорчена.
— Я думаю, она просто выпала из альбома, когда вы его смотрели. Ведь было уже темно.
— Да, было довольно темно. Ты думаешь, она найдется?
— А ты смотрела под столом? Под диваном?
— Нет. Я не подумала… Впрочем, пойдем посмотрим.
Мы возвращаемся в комнату, она идет к столу, нагибается…
— Ты молодец! Спокойно лежала себе под столом! Только… — она внимательно разглядывает ее, — странно.
— Что, мама?
— Ее кто-то запачкал… Как вы говорите, залапал грязными пальцами.
— Может быть, это Митрофанов?
— Он что, не моет рук?!
— Может быть, он наступил на нее босой ногой?
— Ты полагаешь, у него такие ноги, что остаются отпечатки?!
— Все может быть.
— Пожалуйста! Предложи ему сходить в баню, но очень деликатно… Понял?
— Хорошо.
Она, довольная, уходит, а я ложусь и мгновенно засыпаю под чириканье воробьев, но через какое-то время опять слышу шум, шорох, скрип дверей. Я приоткрываю правый глаз. В щели нашей двери торчит напудренный нос. Митрофанов храпит, и при каждом его вдохе-выдохе колеблется фуражка, надвинутая на лицо.