Задвижки нет, открыть калитку уметь надо: на себя потянуть, приподнять, толкать с усилиями до пропажи скрипа. Кричать бесполезно, не услышат, идти надо без всякой опаски, правда, там ещё одна бесформенная ограда из рассыпающихся кизяков, и воротка возможно верёвкой привязанная, если нет, то надо просунуть руку и нащупать изнутри крючок проволочный. Заходите к Кабаку прямо, у него допустимо всегда входить без согласованного стука.
Практично объяснили юноши, видно не однажды у Кабака бывали.
Двор при сумеречном свете открылся заросший полынью, татарником, и ядовитым балдараном. Высохшие стволы деревьев, стояли угрюмыми, под ними валялись рассыпанные ветки. Посреди двора большая куча из: камней, битой черепицы, стекла бутылочного, всякий мусор валялся. От саманных стен дома отслаивались глиносоломенные чешуи. В доме светилось окно, из которого доносилась шумная музыка. Не заглядывая, постучал по стеклу, вслушался в музыку и ждал когда отзовутся. Никто не выходил, заиграли новые ритмы.
Обнявшись руками за плечи: Кабак и, плотники которых я искал, - Кольчик с Горкушей, - так по-уличному их звали, - кружат вокруг замотанного изоляцией поломанного магнитофона, пляшут сосредоточенно, вроде в Америку всем предстоит уезжать.
Аккордеонная народная музыка делала паузу, танцоры останавливались, громко кричали: - Хоп - ха! - и опять кружили, меняли направление в обратную сторону.
В следующий обрыв весёлой музыки, они разъединились, вскинули руки над головой: - Хоп - хоп! - стёкла окна застонали. И снова пошли отбивать чередующиеся удары каблуками, задорно вертелись вокруг недопитого вина.
На полу, возле магнитофона, стояла трёхлитровая банка с вином, и три пустых стакана, которые шатались от вихря танца, казалось, стаканам тоже хочется плясать.
Я стукнул громче, крикнул поочерёдно имена всех, - изнутри не слышали, топот и мелодия заглушали моё желание достучаться.
Выждал, когда музыка смолкнет. Кабак стал наполнять стаканы вином, видно, как он беспрерывно шевелит губами, скулы жуют продолжающееся веселье, все смеются и снова не обращают внимания на бренчащее окно, - люди увлечены, занятно развлекают вечер. Я постучал совсем сильно, мне показалось, что даже стены слышат мою возню у окна; для них, - привычная пустота тьмы звякает.
Ударил кулаком раму, крикнул в перекошенную щёлку окна.
Кабак допил вино и приплюснул нос в дребезжащее стекло, не знаю, увидел ли что-то, вышел из комнаты, куда-то в обход пошёл.
Я смотрю в светящееся окно, вдруг сзади слышу:
- Брательник! Димош! - тёмные глаза Кабака светились затаённой далёкой радостью, отображали волнения памяти. В нём сидела та же шелудивая простота прошлого, и какая-то уморённая временем усталость. Он рывком бросился ко мне, - обнял, головой упёрся в мою грудь, и застыл. Стоял без всяких движений, мне показалось, что он плачет. Я похлопал его по спине, повторял его переживания:
- Брательник, друг, столько лет...
Он ещё крепче обжал меня, и кажется, уснул. Долго насыщенным молчанием встречу выражает.
Снова легко бью по спине, соглашаюсь с ощущениями уплывших навсегда хороших впечатлений. Выжидаю, пытаюсь объятия расспросами разжать. Не могу придумать душевное воздействие на радость встречи. Пришло в голову пресыщение вспомнить, спрашиваю:
- Не скучаешь ли за жидким металлом Пантюша?..
Вышли Кольчик и Горкуша, - озадачились, увидев меня, вспомнили уговор. Намерениями выдуманными, стали один другого упрекать в забывчивости, принялись желанием рукопожатия усыпить моё возмущение, растерянность свою удаляли. Их желание поздороваться разбудило Кабака, они стали его пихать, ударяли в рёбра. Освободили меня от объятий, я отошёл, и стал торопить плясунов. Панаёт не сдвинулся с места, растирал кулаками глаза, сказал заплаканно друзьям:
- Там где я был с этим человеком, вы никогда не будете.
Его переживание плавало по тьме уставшим сном, он принялся затягивать меня в дом.
Вышла ещё женщина из дома, вид имела поношенный, непонятным положением кривиться принялась, горланила на Гаркушу и Кольчика, - пошлые несуразности стала выкрикивать, скулила гневно на всех.