- Мне нельзя! - сказал я Кабаку, даже обиду сожаление выразил, что не могу с ним повеселиться.
Он содержательно стал трясти головой, вроде извинялся за неправильное желание, ...и выпил всё до сухого дна, долго пропуская сквозь зубы, медленно, без удовольствия цедил в трубочку горла чёрное вино.
Мы пошли к выходу, заметали дремучий двор пустым взглядом; на улицу вышли.
Кабак провожал нас угрюмо, и как-то рассеяно, мне показалось, что он тоже хочет с нами поехать, обошёл автомобиль по кругу, подтёр какое-то загрязнение на крыле, и всё время тёр глаза, поправлял упругие на ветру волосы, казалось, они скрипят несогласием с его мыслями. Он обнял всех по очереди, объятия были не такими долгими, как при встрече, мне он сказал грустно:
- У меня там дочка живёт...
В это время его жена снова громко завыла со двора, вроде ещё и ребёнок заодно с ней плачет, я не понял, - где именно дочка живёт.
Мы поехали. Кабак остался слушать злоязычие жены, грустно как-то мы уезжали.
После тои встречи, года через два-три, я ещё раз его видел, он выглядел каким-то потухшим, но всё же, когда сел в машину сказал:
- Идём в бадегу, я сто грамм выпью...
На сиденье лежала пластиковая бутылка с домашним белым вином, - меня угостили. Он подобрал бутылку и пробубнил себе: - А не хочет ли эта бутылочка в мой мешочек залезть. Вложил бутылку в потёртый старый кулёк.
Мы зашли в бар. Кабак виновато, неловко смотрел на прилавок, совсем не так, как в магазине детства.
- Сейчас начнёт теребить кукурузу в ушах, - так он выразился, кивая головой на продавщицу за прилавком.
...Я уплатил его задолженность. Сидим, я сок пью, он водку с пивом.
- Не жалеешь что из города уехал?
- А что мне жалеть, там трамваи скрипят, деньги немалые нужны, и здесь тоже всё чужим становится. У меня дочка родилась, - сказал он как-то обыденно.
Заказали ещё сто грамм.
- Давай Пантюша за её весёлое вырастание выпьем, - я хотел бокалом сока ударить его рюмку.
- Он заслонил рукой своё горе, отлил на хлеб немного водки: - Знаешь, она умерла.
- Как умерла?..
Он протёр глаза кулаками: - При родах, а оно может и к лучшему, откуда у меня тысячи на пелёнки, распашонки, на докторов этих.
- Так вроде выделяют на рожденье что-то...
- Врут, мне никто ничего не заплатил. При первом рождений сына, понаехала комиссия многоумная, сказали у меня неподходящие условия, ничего не дали. До этого успели всё украсть, замыкали положенное.
Выглядел он поникшим, ничего не было от того Кабака, которого я прежде знал. Тяжело как-то дышал.
Потом мне рассказали: он на станции, вагон негашеной извести разгрузил без защиты респиратора, - сжёг лёгкие, пылью хрипел. Горло себе перерезал.
- Как перерезал? - удивился я, - такое невозможно!
- Можно, - возразил Тулуп, - он в районном собачьем приюте уборщиком работал. Ножик сделанный из полосы литовки целый день затачивал, на волосатой руке остроту лезвия проверял, думали собак резать собирается. В ночь тоже точил, а утром себя погубил, видели другие работники, как кровь по шее хлещет, а он ещё глубже ножом ковыряет, силится артерию главную перерезать...
Вошли женщины и адвокат. Шумная улица под окнами квартиры гудела, длинный гружёный панелевоз затормозил на светофоре. Портрет расшатало, и он упал на пол.
- ...Пока свалится на землю, долго держался, - договорил Тулуп скороговоркой, и пошёл к адвокату.
Я не понял, он имел в виду изображение в рамке, или ещё про человека рассказывал...
Хотел поднять портрет. Но подошли женщины и подобрали свалившуюся обиду. И какая-то пустота совершенно мёртвая устоялась.