Даже когда его просто нет дома, тревожным кажется каждый крик с улицы:
— Мама, мама!
Кричат школьники, кричат годовалые малыши или пискливые пятилетние девчонки — я все равно срываюсь и бегу к окну. Невозможно спокойно усидеть an работой, когда зовут:
— Ма-а-ма!..
В своей редакции я теперь навсегда потеряла былую репутацию рационалистки.
— Ты у нас вообще преувеличиваешь, — говорит с сожалением Женя Сосняков, когда мы, случается, креп», ко спорим. Это у него теперь самый сильный аргумент. Ничего не поделаешь. Женя видел мое отчаяние при первом воспалении легких у четырехмесячного.
Я не оправдываюсь. Разве кто-нибудь, кроме матери, может понять, каково прислушиваться ночами к еле слышному дыханию?
Теперь сын подрос и спит в другой комнате. Но я по-прежнему просыпаюсь в самый глухой час ночи, иду ощупью в темноте, и, наклонившись над кроватью, слушаю: дышит?
Кончилось долгое сиротство. Я сама родилась заново. Оказалось, что мир, совсем недавно заселенный) сплошь моими ровесниками, принадлежит маленьким детям. Раньше не замечала их. Теперь, куда ни пойду, вижу — на руках, в колясках, вышагивающих с группой) на прогулку. Они доверяют всем и не знают страха, чуть прозеваешь — готово: уже глотают снег или пeреваливаются по-утиному навстречу автобусу. По глазам, постоянно обращенным к ребенку, даже если его нет рядом, безошибочно узнаю матерей. Мне стали понятны лица, забывшие о своей красоте, со следами недосыпания и слез. А в беззаботных и ясных смущает их очевидная незавершенность. Как будто изваявший их резец остановился на полпути и не высек самого существенного.
Опять преувеличиваю? А может, только так, преувеличивая, и разглядишь что-то по-настоящему?
Впрочем, если я ошибаюсь, сама и расплачиваюсь: и праздники и отчаяние — мои. Всего этого мне перепадает с избытком. Работу свою я, наверно, и люблю больше всего за то, что в ней продолжение материнских забот. Кто там опять подошел к опасному краю?
Я всегда предвкушаю минуту, когда останется позади сумасшедшая гонка в номер и можно будет не спеша придвинуть к себе стопочку только что распечатанных конвертов — дневную порцию писем в наш отдел учащейся молодежи.
«Пишу в первый раз, волнуюсь, если что не так, извините», — почти в каждом письме. Не сразу я поняла, почему это у всех: в первый раз. Потом додумалась. Ведь чаще всего пишут действительно один-единственный раз. Когда не пережить одному и надо на люди со своей обидой или небывалым удивлением. А куда пойдешь в век отдельных квартир и сдержанного проявления чувств?
Я понимаю, что не меня и не Женю имеют в виду, когда выводят «дорогая редакция», а всех, кто читает и пишет в газету. За этими словами видят какой-то высший суд, наделенный безошибочной справедливостью и милосердием. Наверно, это совесть людей. К ней и адресуются.
Но все-таки, если бы не редакция, куда мы ходим на работу каждый день, этот, мудрейший суд не мог бы состояться. Значит, и на меня надеется немного женщина из маленького северного городка, в котором у меня нет ни одного знакомого. Ее письмо уже несколько дней здесь, на моем столе. Я не могу на него сразу ответить. Не знаю, каким становится день и весь мир, когда непоправимую обиду наносит самый любимый человек — единственный сын. Да если кто и пережил такое, можно все равно ничего не понять. Как помочь?
Мне надо представить, что значит остаться совсем одной, без всяких надежд. Пережить и перечувствовать эту чужую жизнь.
Смотрю украдкой на сына, когда он не замечает меня и я ему не нужна в его играх — у него уже есть минуты и часы без меня, отдельные от меня! Не выдерживаю, зову — он бежит с радостной готовностью. Мы еще очень близко. «Я с тобой», — подтверждают родные глаза. Ниточка от меня к нему еще так надежно соединяет нас. А что будет, когда он сможет обходиться без моей заботы?..
У незнакомой мне матери все оборвалось. Крик нестерпимой боли: «Помогите!» Ищу, ведь где-то есть человек, способный врачевать такое. Смотрю с надеждой в лице: «Это не вы?», «Нет, слишком молода и счастлива», «Занят собой», «Сам не перестрадал ничего».
В конце концов в одной школе нам встречается учительница, лучше которой никто не знает детей и родителей и все их бесконечные горести и радости. Ее сердце столько уже вместило, а все не устало, так же спешит смягчить непримиримых, вызвать стыд очерствев шей душе, пробудить сомнение в слишком уж уверенных. Теперь надо только устроить встречу этих двух нужных друг другу людей. Связать их.
Выходит, я для них связная? Радуюсь, что этому слову находится место и в сегодняшней моей жизни.