И вдруг луч прожектора скользнул по кучке людей на перроне и уперся в черные обгорелые стены. Скрученные железные балки, вздыбленные лестницы. Вокзала никакого не было. А за ним не было знакомых лип. Не было больше Минска.
Берлин декабрьской ночью 1969 года в белых хлопьях снега и ярких огнях чуть не показался мне похожим на все сегодняшние города. Беспечный, предновогодний.
— Унтер-ден-Линден, — с вежливой улыбкой сказал шофер, не знавший ни слова по-русски.
Мы ехали по бульвару, строго-чопорному от совершенно одинаковых лип. Они не были похожи на обычные деревья с вольной путаницей веток. По-зимнему черные стволы — как затянутые в креп сухопарые дамы при исполнении неукоснительных правил чужого этикета.
Уже у самой гостиницы с неба прямо на голову обрушился ни с чем не сообразный грохот. Возникнув в долю мгновения, он нарастал невыносимым диссонансом, грозившим разнести вдребезги всю эту снежную ночь с земными огнями, и так же внезапно исчез, взмыв куда-то в высоту.
Попутчики мои не выразили никакого удивления. Переводчица спокойно объяснила:
— Американский патрульный самолет. Это из Западного Берлина...
Утром в мглистом свете без солнца Берлин буднично показывал себя, ничем не хвастая и ничего не скрывая. Новые многоэтажные дома в светлой облицовке. И рядом серые, довольно угрюмые кварталы. Здания, узко вытянутые по вертикали, хранили то же замкнутое и какое-то застывшее выражение, что и липы на знаменитом бульваре.
По дороге в редакцию детской газеты мои берлинские ровесники, наверняка помнившие прошлую войну не хуже меня, говорили о Берлинской стене, о военной охране границы — 45 километров прямо по центру города. Никаких грозных оборонительных сооружений не было видно. Лишь светлая стенка, похожая издалека на переносные щиты где-нибудь на стадионе или на легкую ширму, которой деликатно s отгораживаются от других люди, живущие в одной комнате. Но за этой тоненькой невысокой стеной, совсем близко, уже не раз дышала грозовыми разрядами новая всечеловеческая катастрофа. Гостей приводят сюда посмотреть, а может, подумать.
Я стараюсь запомнить все неожиданное, словно от меня кто-то ждет отчета.
В темной воде берлинских каналов среди узких каменных берегов — медленные лебеди в редкой штриховке снежинок. А я думала, что Берлин не место для таких сказок.
Посреди большой, хорошо обжитой пешеходами и машинами площади — развалины некогда пышного собора. Заметив мое удивление, берлинцы объяснили, что народная власть прежде всего восстанавливает жилые дома, школы, магазины, заводы.
В самом центре города сооружаются часы, где в любую минуту можно будет узнать время на всей земле. Часы похожи на ломоть земного шара, вынутый по линиям тропиков. По кольцу идут названия городов: Бомбей, Нью-Йорк, Москва, Токио. Интересоваться, который час в Японии или на Амазонке, к лицу новому Берлину.
...И берлинские дети. Самая яркая часть уличной толпы. Любимцы, ничуть не похожие на баловной. В магазинах, музеях, в транспорте дети на удивление выдержанны, они не создают вокруг себя обычных неудобств для взрослых. Поскольку именно дети были главной целью моей командировки, хотелось придирчиво проверить это первое впечатление! Но ни в школах, ни в Домах пионеров никто вроде бы не прилагал специальных усилий, а детская серьезность была. Может, ребята набирались необходимой выдержки сами, может, так устроена жизнь вокруг них?
Были рождественские праздники. Везде стояли елки, вертелись и пели карусели. В самом большом детском парке Берлина школьники устроили Вьетнам-базар.
Посреди площади с аттракционами, в легких павильонах и палатках ярмарочная теснота. Игрушки, сувениры. Заглядываю в одну дверь, в другую. Ребята лет двенадцати-четырнадцати стоят и сидят у столиков, заставленных ярким товаром. Решилась войти. Меня встретил участливый взгляд девушки в очках.
— Битте?
Услышав русское «здравствуйте», она заулыбалась, и тут же из внутреннего помещения на помощь ей вышел мальчик, и вдвоем они повели меня к столу с разложенными на нем вещицами. Немного смущаясь своего произношения, то и дело уточняя друг у друга русские слова, ребята объяснили мне суть всего дела.