– Стейси… – монахиня вздыхает. – Я старая женщина, много знавшая и много повидавшая. Стены этого монастыря были свидетелями не одной необычной истории. Многие судьбы вершились здесь, многие жизни менялись, но истина остаётся неизменной. Все мы во власти Божьей. Только Он может решать кому жить, а кому умирать, и если дьявол хочет забрать себе души, ему не предназначенные, моя задача - постараться это исправить.
Мать-настоятельница на минуту замолкает, и неожиданно черты её лица разглаживаются, взгляд проясняется, а на лице появляется едва заметная улыбка.
– Ты, должно быть решила, что я слишком чопорна и сурова, – она усмехается, но скорее по-доброму. – Что мной движут злые помыслы. Это понятно, многие пристрастны при общении с людьми верующими, да и я тебя за это не сужу. Признаю, что бываю холодна и строга. Воспитание такое. Однако напугать я тебя не хотела. Как и разозлить. Ты готова выслушать меня?
Я делаю один короткий кивок, одновременно удивляясь и радуясь подобной перемене. Видимо мои эмоции были слишком явно написаны на лице, раз уж монахиня решила смягчиться.
– С 1680 года наш монастырь хранил тайну рода Монвуазен, наблюдая за развитием событий, но не вмешиваясь. Подробности знали только матери-настоятельницы, сменяя одна другую и передавая информацию из рук в руки, из уст в уста. Всё изменилось в 70-х годах XIX века, когда Елена Делоне забрела в наш монастырь и рассказала о портрете. Стало ясно, что проклятие сбылось, а решение было только одно - потомок Монвуазен, любящий потомка Де Лабом, должен сжечь картину, чтобы освободить от греха душу последнего и дать ему долгожданный покой. К сожалению, настоятельнице не удалось убедить Елену поступить правильно. Сила её любви и привязанности давала ей ложную надежду на то, что она сможет вернуть Дэниэля, несмотря на то, что он предал её чувства. Елена умерла, так и не выполнив свой долг. Проклятие не было уничтожено. Монахини знали, что в таком случае в роду появится еще один человек, способный закончить начатое. Двойник. И таким двойником стала ты. Вся твоя жизнь вела тебя к этому моменту - к встрече с Дэниэлем.
Я устало потираю лицо, пытаясь переварить всю информацию, которую получила. Я всего лишь двойник, копия. Неудивительно, что Дэниэль обратил на меня внимание. И не удивительно, что меня тянуло к нему. Всего лишь предназначение.
– То есть вся моя жизнь была предопределена? А как же свобода воли?
– О, не переживай, – отмахивается монахиня. – Конечно, жизнь человека может идти по какому-то заранее начерченному пути, но последний выбор всегда за ним. Не повторяй ошибок своей дальней родственницы, прерви мучения Дэниэля. Пусть он и грешен, но не заслуживает таких страданий. И ты не заслуживаешь, закончи всё, пока не стало слишком поздно.
– Но как же те слова? Есть в проклятии что-то ещё…
– Мы не знаем этого, и никогда не сможем узнать. Есть только один путь.
Я откидываюсь на спинку стула и в мыслях моих сплошной мрак. Я не могу принять это решение сейчас. Я не могу сдаться так легко. Мне нужно знать больше.
– Как… Елена смогла поместить душу Дэниэля в картину?
– Экспрессия, – тут же отвечает настоятельница. – Чрезвычайно мощная форма колдовства, основанная на сильных эмоциях, чаще всего негативных. Как я уже говорила раньше - ни Елена, ни ты не являетесь ведьмами, но отголоски той силы, которой обладала Катрин, так или иначе живут в вас. Из-за наложенного проклятия. Именно поэтому ты можешь перемещаться в картину.
– А как тогда… почему Дэниэлю удалось закрыть доступ в картину для Елены?
– Я не думаю, что это был Дэниэль. Он не мог обладать магией. Это сделала сама Елена, того не осознавая. Сила её чувств дала трещину после признания возлюбленного, и она сама отгородилась от него, так и не поняв этого.
– Но… – я всё еще не понимала, – как тогда смогла попасть в картину я?
– Что ты подумала, Стейси, когда впервые увидела портрет? – хитро спрашивает монахиня.
Вопрос смущает меня, но я всё же отвечаю.
– Мужчина, изображенный на нём, очень меня заинтересовал… он был красив, притягателен, я не могла оторвать от него взгляд, и у меня возникло странное желание дотронуться до картины.