– Это точно, – он все еще не отводит от меня взгляд, а потом как будто вспоминает где и с кем находится, и спрашивает. – Не желаете ли выпить кофе?
– Кофе, – тупо повторяю я. – Не знаю… мне надо вернуться и привести себя в порядок, у меня много работы.
– Всего одна чашечка. Друзья же могут выпить вместе кофе? – В его глазах в этот момент отражается столько жизни, столько искренности и надежды, что я не могу отказать.
– Да, конечно, но только одну.
Он галантно приоткрывает для меня дверь в кухню и пропускает вперед. Я устраиваюсь за большим обеденным столом, который предназначен для приготовления и потребления пищи прислугой, и стараюсь отвлечь себя от вновь возникших тревожных мыслей. "С вами мне будет очень трудно быть друзьями…" Как же я вас понимаю, господин Де Лабом.
Заваривание утреннего кофе становится целым цирковым представлением, ведь у Дэниэля не так много опыта в этом, несмотря на то, что в прошлый раз он сумел запечь целую утку. Турка же оказывается для него целым испытанием, так как пока он за ней следит, она никак не хочет закипать, но стоит ему отвернуться, как она взрывается гейзером. В итоге вся кухня оказывается заляпана кофейными пятнами, и только после того, как с горем пополам мы выпиваем по чашечке очень крепкого эспрессо, я замечаю на одной из полок френч-пресс. Моя белая футболка и белая рубашка Дэниэля также оказываются испачканы, и мы много смеемся и шутим по этому поводу. Мне даже начинает казаться, будто моё условие оставаться друзьями всё же возымело должный эффект и немного растопило лёд между нами. Конечно, это не могло полностью убрать напряжение или предчувствие того, что в любой момент это изменится, но мне впервые за долгое время было спокойно и комфортно. Я предлагаю Дэниэлу помочь убраться на кухне, но он говорит, что единственным плюсом его положения является отсутствие необходимости делать уборку, поэтому мы немного скомкано прощаемся, и я возвращаюсь в реальность, осознавая, что мне предстоит много работы.
Я спускаюсь на кухню около десяти часов, не сомневаясь, что именно там обнаружу тётю. Мне удалось наскоро принять душ и переодеться в симпатичный белый сарафан, который явно бы пришелся по вкусу господину Де Лабому. Тут же отбрасываю непрошенные мысли и стараюсь сосредоточиться на предстоящей беседе с Матильдой.
– Доброе утро, девочка! Я искала тебя со вчерашнего вечера, – она оборачивается, как только замечает меня в дверях, и перестает помешивать ароматный соус на плите, обращая всё внимание на мою скромную персону. – Ты была с… Дэниэлем?
Ее тон явно выдает обеспокоенность, и мне непроизвольно хочется солгать о том, где я была и что делала, будто провинившейся школьнице, прогулявшей уроки. И всё же я беру себя в руки, ясно осознавая, что скрывать мне нечего, но и оправдываться я тоже не собираюсь.
– Да, я была в картине. Ему понадобилась моя помощь, вот я и задержалась, – уклончиво отвечаю я. – Кстати, как раз хотела поговорить с тобой об этом. Мне нужный дневники Катрин Монвуазен. Как я могу их получить?
– А зачем они тебе? – тут же оживляется тётя. – Мать-настоятельница поведала тебе всю историю, насколько я знаю.
– Да-а… но в ней есть некоторые несостыковки и недомолвки, – я пожимаю плечами. – Я бы хотела самостоятельно разобраться во всем, и найти способ помочь Дэниэлю.
Тётя некоторое время молчит.
– Стейси, такой способ есть, и тебе известно о нём… – начинает она, но я перебиваю её.
– Это не выход! – слова кажутся слишком эмоциональными, и одергиваю себя. – Есть что-то еще, что все старательно упускают из виду. Почему вы так упорно боретесь за его смерть? Почему не хотите даже попытаться найти другой выход? Вдруг он есть?
Глаза Матильды наполняются слезами, но она поспешно смаргивает их и делает глубокий вдох, стараясь взять себя в руки.
– Стейси, я знаю, что ты уже взрослая, и вряд ли послушаешь меня, но мне бы не хотелось, чтобы ты так много времени проводила с Дэниэлем. Я переживаю за тебя. – Она кладет теплую сухую ладонь мне на руку и горько улыбается. – Что касается твоего вопроса, я не думаю, что мать-настоятельница согласится отдать тебе дневники.
Я аккуратно высвобождаю свою руку, и небрежно приглаживаю невидимые складки на сарафане.
– Но разве они не должны принадлежать мне, как потомку? Какое это отношение имеет к ней? – Я немного злюсь, оттого, что добраться до дневников будет не такой уж простой задачей.
– Боюсь, что здесь все сложнее… нет никакого распоряжения о том, кому они должны быть переданы. Не факт, что попытка оспорить право владения приведет к нужному результату, не говоря уже о том, сколько времени и средств это отнимет.