Ты больше не в состоянии держаться за раму и, как осенний лист, падаешь на землю. Ты больно ударяешься о неровные камни булыжника. Мне очень жаль. Я ведь сказал, чтобы ты ушла. Говорил: ляг в постель, засни и приготовься начать новый день. В тот момент я действительно так считал. В тот вечер мне больше нечего было тебе показать, нечего рассказать о том, что я видел или даже слышал от тех, кто был там. А то, что ты только что лицезрела, столь же эфемерно, как твоя акробатика. Однако я не сомневаюсь — это реальность. Возможно, со временем ты разделишь эту точку зрения. И не моя вина, что ты не будешь чувствовать себя свежей на следующее утро.
Изабелла еще не легла, когда я наконец вернулся домой. Я обнаружил ее на кухне, где она сидела за столом и отсутствующим взглядом смотрела в пространство. Сидела, сгорбившись. Я не мог припомнить, что видел в ней, — сидевшая передо мной поникшая фигура никак не вязалась с полной жизни художницей, у ног которой когда-то был весь мир. Я готовлюсь к битве. Стою, прислонясь к косяку двери, чувствую, как горечь жжет душу.
— Не смей никогда ставить меня в неловкое положение.
Не те слова. Я в таком состоянии, что мне следовало повернуться и уйти. Она выпрямляется на стуле, отбрасывает назад плечи. Смотрит на меня, сузив глаза. Несмотря на алкогольный туман, я понимаю, что принял ее за кого-то другого, за сломанную женщину, забывшую, как мечтают.
— Опостылело мне все это, Диклен, слышишь? Хватит с меня.
А она сильная, сильнее меня. Я это чувствую — смутно, однако чувствую. Но как все провалилось в тартарары, какие мы строили планы, в какую тюрьму превратился этот дом, какой удавкой стала моя работа — охровая грунтовка, на которую не будет наложено никакой краски, никогда.
— Значит, хватит с тебя? С меня тоже хватит. Почему же ты не уходишь и не оставляешь меня в покое?
Она вскакивает на ноги, нависает надо мной, а я не успеваю понять, что она задумала. Она уже почти прошла мимо, когда я, качнувшись, загораживаю дверь. Мы сталкиваемся. Я отбрасываю ее вбок. Она пошатнулась, но удерживается на ногах. Снова наступает на меня.
— Не смей меня трогать.
Не такая она уж и сильная. Двинув ее в грудь, я заставляю ее отступить, но от этого внезапного движения комната закружилась вокруг меня. Я не вижу, откуда наступает Изабелла, чувствую удар в бок, затем холодный кафель под собой. Пинок в спину, потом еще раз, и ее голос, который кричит:
— Ах ты, чертов, чертов мерзавец, не смей никогда больше прикасаться ко мне.
Я не горжусь собой, я не извиняюсь, я просто регистрирую происшедшее. Я уже не тот, кем был тогда. Чего я не знал, так это того, что мечты бывают разные. И я должен благодарить Изабеллу за то, что она преподала мне этот урок. У меня такое чувство, что я нахожусь в котле — варюсь, и потею, и обжигаю руки о горячий металл, пытаясь перекинуться через край, ничего не сознавая, кроме собственной боли.
Почему она пришла в тот вечер в «Таверну», таща с собой нашего незаконнорожденного ребенка, и сказала, чтоб я шел домой? Я думал потому, что я ей нужен. И мне доставило порочное удовольствие то, как я оттолкнул ее: я казнил ее вечер за вечером за то, что моя жизнь превратилась в такую туфту. Лишь позднее я понял, что она меня тоже наказывала, — понял, что по-своему неистово и гордо она в тот вечер сделала мне предложение, которое я отверг, ударив ее в грудь. От этого удара она пошатнулась, а вокруг меня закружился весь мир.
Следствие— Вы доктор Эврил Фергюсон?
— Да.
— Вы — врач Рэймонда Артура?
— Да, я был его врачом.
— В течение какого времени?
— Он впервые зарегистрировался у нас двадцать восемь лет назад.
— Могли бы вы ознакомить суд с медицинской историей покойного?
— Рэй Артур был редким клиентом, как мы это называем. Его медицинская карта состоит всего из двух-трех листков: он по десять лет не приходил консультироваться с врачом. В этом нет ничего необычного: в противоположность женщинам здоровые мужчины мало нуждаются во врачах, пока не достигнут преклонного возраста.
— А когда Рэймонд Артур последний раз приходил к вам на консультацию?
— Могу я свериться со своими записями?
— Можете.
— Так вот: я видел его два раза за этот год, первый раз тридцатого июля, а потом девятнадцатого октября.
— И в связи с чем он приходил к вам?
— В июле по поводу трудностей со сном. Я написал: «Говорит, что не может спать, но обратить внимание: работает в ночную смену. Плохой аппетит; признает, что чувствует себя неважно. Разведен, живет один. Никаких идей о самоубийстве. Упоминал о дочери, о внучке. Впечатление: депрессия. Принимать амитриптилин, пятьдесят миллиграммов на ночь, через три недели довести до ста пятидесяти миллиграммов, выписано сто таблеток по пятьдесят миллиграммов. Явиться через две недели».