— Ладно, не хочешь признаваться, кто тебе насолил, — твоё право, я к людям не привык лезть в душу. А ты не знаешь, где Гвенни… профессор Уошингтон?
— Она приходит сюда после четырёх, — выдохнула Линетт, даже не повернувшись в сторону Лайонса. — Между одиннадцатью и четырьмя её здесь искать бесполезно.
— Точно, вот я идиот, совсем забыл! — Он демонстративно стукнул себя по лбу, а Линетт чуть заметно улыбнулась его кривляньям. — Старушки Гвенни здесь не бывает в обеденное время… а ты не пойдёшь на обед? — Бледная тень улыбки тут же исчезла, и Линетт поджала губы и чуть сильнее надавила на карандаш. — Ах да, точно… ты же «улучшаешь» свою картину… ну как хочешь, а я голодный как волк!
Сделав пальцами кавычки на слове улучшаешь, Лайонс в последний раз посмотрел на почти пустой холст и вышел из класса, а Линетт шмыгнула носом, и из глаз снова брызнули слёзы. За что Беатрис так жестоко поступила с ней? Разве она ей соперница? Да о каком соперничестве вообще могла быть речь, когда Лайонс был старше их на двенадцать лет и к тому же почти преподаватель? Да как это чудо в перьях вообще собралось преподавать?..
При воспоминании о несуразном виде нового преподавателя уголки рта сами по себе приподнялись, а рука замерла на месте.
«Всё равно Фаулер не отдаст ему нас, он почти такой же непутёвый, как и я», — опомнившись, хмыкнула Линетт и принялась выводить очертания городка, которые прочно засели в памяти, настолько, что идти куда-то уже не было необходимости.
* * *
У Криса в жизни всё всегда шло через одно место. Зануда-отец не понимал его, а друзья ценили исключительно за взбалмошный нрав. Но Крису нравилось быть в центре внимания, устраивать заварушки и встревать в скандалы, чтобы серьёзный отец, к тому времени уже директор школы святой Екатерины, покрывался краской и брызгал слюной каждый раз, когда отчитывал его за все устроенные неприятности. Но неприятностей меньше не становилось.
Крис никогда не мечтал стать таким же занудой, как и его отец, наоборот, он всеми силами этому противился. И когда он понял, что у него есть неплохие шансы вырваться из серой и сырой Англии на волю, в большой и красочный мир… он решил не упускать его. А помогло ему… рисование. Профессор Уошингтон смогла рассмотреть в нём талант и не прогадала. Она учила его, учила как могла, и они в тайне от отца отправляли на выставки картины юного дарования, которые постепенно начали занимать призовые места. В университете Крис уже был знаменит в своих кругах, а потом вдруг поступило очень заманчивое предложение перебраться в солнечную Калифорнию, которым Крис незамедлительно воспользовался, когда получил ненужные «корочки».
Голливудская тусовка, реки алкоголя, вседозволенность и разврат… Крису нравилась жизнь богемы: он был гением, самородком, шедевров от которого ждали чуть ли не с молитвами. Но вдохновение постепенно отказывалось приходить на трезвую голову, а идеи казались красочнее под амфетамином. Только спустя пять лет подобной жизни Крис понял, куда он скатился. Друзей у него так и не появилось — все вокруг были с ним только из-за денег, то же самое относилось и к наряженным шлюхам, в которых не было ни грамма естественности. Организаторы выставок ждали от него шедевров, а он всё больше скатывался в отчаяние и однажды не выдержал и вскрыл вены.
Его спасли. Может, Крис сделал что-то неправильно, а может, он всё сделал верно, оставив себе шанс. Пробыв три месяца в реабилитационном центре и почти избавившись от зависимостей, он принял назначения врача по поводу таблеток и режима и решил вернуться в тихое болото, в Англию, где ему можно будет сделать перерыв и обдумать дальнейшую жизнь. Отец был рад его возвращению. Хотя они разругались в клочья пять лет назад, но старик был рад тому, что Крис одумался и вернулся, а тому, что его сын вдруг захотел был преподавателем — и подавно. Будто прежней вражды и не было. Конечно, про попытку суицида и наркотики Крис благоразумно умолчал.
Сыну директора выделили отдельный двухэтажный домик на территории школы, который до этого стоял пустым. Тишина, уединение, полный покой, никаких искушений… твори не хочу. Но творить не хотелось. Крис вдруг понял, что он будто… выгорел, да, выгорел изнутри. Не было ни сюжетов, ни желания, ни картинки перед глазами… ничего. Не раз и не два он вставал вечером с кистью в руке перед пустым полотном, но так и не решался сделать первый мазок. И внутренняя пустота в эти мучительные минуты была отражением пустоты на холсте. И трогать её не хотелось.