Как всегда, девчонки были рады его приезду. Но школьницы… им было невдомёк, что он уже наелся. С ним были модели, актрисы, певицы… с ним были женщины, о которых мечтали миллионы мужчин, но ни с одной из них он так и не смог найти общий язык. Крис даже ненароком подумал, что он гей, но к парням тоже не тянуло, хотя с ними было проще. Но друзей не было ни среди мужчин, ни среди женщин. Несмотря на свою популярность, Крис был один, и одиночество давило. Вот ирония, ему понадобилось пять лет саморазрушения, чтобы понять, что ничего настоящего в его жизни не было. Он и сам не был настоящим. Брендовые шмотки, свой стиль в одежде… как художник Крис вроде как должен был чувствовать стиль, но у него всегда получалось выглядеть вычурно, чтобы привлечь к себе побольше внимания, не важно, какой ценой. О строгой элегантности отца речи быть не могло.
На занятиях было невыносимо скучно. Преподавать сам Крис тоже не горел желанием, но с отцом ссориться не хотелось, тем более что их отношения в кои-то веки вышли на ровный уровень. Возможно, Крис загорелся бы идеей учить детей рисованию, но его преподавание было только на младших курсах, а отец этого не одобрил бы, несмотря на то что Крис сделал своё многомиллионное состояние именно на картинах. Математика куда серьёзнее… Может быть, серьёзность — это именно то, что ему не хватало? В конце концов, скоро четвёртый десяток, пора бы и остепениться…
В класс рисования ноги принесли сами собой. Крису хотелось почувствовать ту самую атмосферу, когда он творил юным, неиспорченным, неискушённым и неизвестным. Тогда всё было по-другому, и в последнее время Крис часто вспоминал о школьных деньках, и в груди, где-то глубоко внутри, неприятно ныло. Неужели тот парень исчез навсегда, оставив после себя лишь оболочку, которая не могла больше творить без стимуляторов? А ещё хотелось попросить прощения перед старой учительницей, которую он очень разочаровал своим поведением в Лос-Анджелесе. Она строчила ему имейлы, пыталась вразумить, даже приехала лично, но он в пьяном угаре высмеял чопорную Гвенни, а та разорвала с ним всяческие связи… и было за что. Теперь Крис понимал, что всё было заслуженно.
Но вместо Гвенни Крис застал в мастерской плачущую школьницу. Он уже видел её на уроке накануне, девчонка так же, как и все остальные, бессовестно пялилась на него, до такой степени, что не смогла решить простенькое уравнение на доске. В своё время Крис как орешки щёлкал подобные, всё-таки отец-математик, гены, и он не мог поверить, что кто-то не мог справиться с такой ерундой. Неужели он так вскружил голову этой девчушке? И вот опять она, сидит на полу и плачет, а напротив — залитая тушью картина.
Первое, что бросилось в глаза Крису, — это техника того куска, который остался целым. Примерно так же он рисовал сам лет в двенадцать или тринадцать. Сразу был заметен почерк Гвенни, но и собственный стиль проглядывался… было в той картине что-то… живое. Да, именно, живое, натуральное… как будто Крис сам стоял где-то на возвышенности и смотрел на знакомый до боли городок, в котором он в свои годы наделал немало шума. И было трудно поверить, что девчонка сама могла уничтожить своё творение. Крис тоже порой впадал в гнев и рвал, портил картины, но он никогда потом об этом не жалел, всё было по его воле. А девчонка рыдала… рыдала, но не призналась, кто же ей «помог». Просто молча начала работать заново.
Крис никогда в жизни не сталкивался до этого с издевательствами. Он и представить не мог, чтобы кто-то посмел ему насолить, скорее, наоборот — это Крис солил другим. Причём мог напакостить и по-крупному, голос совести никогда не просыпался в такие моменты. Но вот заплаканную девчонку почему-то стало жаль. Картина-то была неплохая, с такой даже на выставке победить было можно, но… теперь восстановить её было нереально. Он сам как художник знал это. И он знал, что старания девчушки были тщетны… Линетт. Спустя время он узнал, что её звали Линетт.
К ней мало кто обращался по имени, в основном по фамилии, даже одноклассники, и можно было сделать вывод, что Линетт была местным изгоем. И Крису пришлось залезть в школьный журнал, чтобы узнать имя. Он не знал, зачем это сделал, скорее, взыграло простое любопытство. Так было удобнее, чем называть её в своих мыслях просто «она». А подобные мысли иногда приходили.
Линетт больше не пялилась на него на уроках математики. Она гордо сидела и делала вид, что его и вовсе не существует. Теперь уж это он, вероятнее, пялился на неё, пытаясь понять, что же в этой мыши было такого, что она так отстранённо держалась ото всех… и что она вдруг привлекла его внимание. Разумеется, под прикрытием того, что он как всегда пялился в экран своего айфона. Крису в своё время было трудно находиться без внимания хотя бы пять минут, хотелось тут же вытворить что-нибудь, чтобы привлечь его к себе, и особенно девчонок. Линетт же наоборот отсутствие внимания не тяготило. Она словно была в другом мире, в другом измерении и иногда возвращалась с небес на землю, чтобы контактировать с людьми, в основном, с преподавателями. С ровесниками она не общалась.